ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА

Галина Пичура

Завтра – в Америку!

рассказ

       До отъезда в Америку оставалось два дня. 3-х комнатная квартира была продана, и целых шесть тысяч долларов уже ждали нас на счету у двоюродного брата в США. Продать жилье за эту сумму в Ленинграде в 1991 году считалась большой удачей.
       Cначала я хотела квартиру не продавать, а оставить, на всякий случай. Но мама сказала: «С ума сошла? Это же – Советская власть! С кем ты вздумала в игрушки играть? Придумают завтра закон, по которому у выезжающих на ПМЖ отнимать недвижимость, и все! Пусть хоть какие-то деньги будут на первое время!»
       Нас было четверо: моя 13-летняя дочь, мама, в возрасте 66 лет решившаяся на отъезд с воодушевлением и отчаянием детского неведения и природного авантюризма, и я – 38-летняя дамочка с хронически неустроенной личной жизнью. Четвертым был шестилетний тибетский терьер по имени Дик. Не уверена, что мы смогли бы отважиться когда-либо на такой шаг, как эмиграция, мы - «трое в лодке, не считая собаки», если бы не Случай.
       Случай назывался Мишей. Он познакомился со мной два года назад, и с тех пор наши отношения были максимально приближены к статусу любовного романа. То есть, в них было практически все так, как бывает у влюбленных, только мешало постоянное напряжение и ощущение подделки. Это был страх режиссера театра забыть оговорить с каждым актером, осветителем, реквизитором (и так далее ) хотя бы одну мелочь, поскольку никто из них сам, без напоминания и чужого руководства, ничего не вспомнит, не отыграет, и все сорвется.
       Я была великим режиссером в отношениях с очередным, не родным мне по сути, мужчиной. Но я так устала от одиночества, и так невероятно было встретить своего, родного человека, что я пыталась построить отношения из того материала, который реально был рядом, тем более, что он, этот материал, как мне тогда казалось, обладал надежностью и благородством. А альтернатива – пустота.
       Дочка не ладила с Мишей, он был с ней принципиален и вреден настолько, что мне порой казалось, будто и ему тоже 13 лет. Мама примиряла всех. Мой дар великого режиссера пригождался каждый день.
       Однажды Миша принес анкеты, которые нужно было срочно заполнить и передать какой-то Наташе, которая улетала в США в тот же день. Меня уговорили заполнить анкеты, поскольку это не обязывало никого никуда ехать. Мне было намного проще полчаса провозиться с анкетами, чем объяснять Мише, что мне это никогда не пригодится. Тем более, что мы с ним это уже сто раз обсуждали. Заполненные анкеты улетели, и я о них забыла.
       Мишин родной брат-близнец жил в США давно. Миша надеялся уехать к нему. У меня тоже был брат в США. Но я ехать никуда не собиралась. Нам предстояло расстаться, или кто-то из нас должен был изменить планы на жизнь. Кардинальные решения откладывались до неопределенной поры. Ни у кого не было сил что-то решать сегодня. Так прошло два года.
       Однажды, как всегда неожиданно, в почтовом ящике оказались приглашения на собеседование в американское посольство. После первых часов паники мама выступила с речью.
       Она призывала использовать шанс на счастье. То, что счастья не было, не требовало доказательств. То, что оно случится в США, никто не гарантировал. Но возможность надеяться и мечтать о счастье казалась почти самим счастьем. Внутренние противоречия души и внешние общегосударственные проблемы смешались в одно тотальное чувство тоски и безнадежности.
       Отъезд сулил перемены, пусть неизвестные, но перемены. К тому же, я не одна, со мной - мужчина, сложный, не очень-то родной по духу, но порядочный и интеллигентный.
       Я решилась. Мама ликовала. Дочь покорилась. Пес волновался.
       Дел было много. Я приготовилась к ежедневной беготне по организациям, к заполнению сотен бумаг и к множеству проблем.
       Но тут случилось нечто непредвиденное: Миша оказался сволочью. Классической сволочью. Как из энциклопедии о подонках, если бы такая энциклопедия существовала. Сегодня об этом противно даже вспоминать. Но тогда мне было тяжело.
       Вкратце могу сказать лишь следущее: он решил меня бросить, но не до конца. То есть, на время остаться друзьями и ехать в Америку в статусе друзей. А там, в США, если он не найдет богатую невесту и вообще, если ему будет трудно, то он восстановит свои отношения со мной. Он почему-то был уверен, что я никуда не денусь.
       А вдруг ему подфартит! Кто же в Тулу со своим самоваром едет? Разумеется, он мне этого не объяснял так откровенно. Просто переехал к себе под предлогом какой-то надуманной обиды, но продолжал каждый день звонить по-дружески, ничего не объясняя. Потом нашлись люди из круга его знакомых, которые пролили свет на его таинственное поведение.
       США из России воспринимается по фильмам, где все американцы без исключения – миллионеры с яхтами, самолетами, виллами. А себя многие видят желанными женихами и невестами, о которых миллионеры только и мечтают, вылавливая их у трапа самолета.
       Короче, квартира была продана, мебель - тоже. Впереди - неизвестность. Профессии для Америки – нет, английского языка – тоже. «Порядочный и интеллигентный» вдохновитель отъезда исчез из моей жизни, так как я очень быстро эту уродливую дружбу прекратила.
       Обратного хода не было. Мы уезжали в США.
       Забегая вперед, скажу, что Америка довольно быстро «приземлила» моего практичного несостоявшегося жениха. Когда-то, готовясь к Америке, мы познакомили наших американских братьев, чтобы они организовали так называемый штаб подготовки в нашему приезду.
       Так вот, слегка отрезвленный реальностью, Миша решил использовать именно этот мостик – знакомство наших братьев, чтобы вернуть меня. Сам не решался. Трусливо пытался наладить со мной отношения, многократно запуская нужную ему информацию через своего брата. Я, разумеется, его больше видеть не захотела, а мой брат, узнав от меня об этой истории, был очень рад возможности морального реванша. Так что, мост Мишиной надежды оказался для него разводным мостом (в память о Ленинграде, но только с той разницей, что для него мост был разведен навсегда).
       За неделю до отъезда я узнала, что дочь где-то заразилась вшами. Вшей я никогда в своей жизни не видела. После первого стресса от этой новости мне стало казаться, что моя голова тоже чешется.
       Осмотрев мою голову, мама уверила меня, что я в полном порядке: никаких вшей! Тем не менее, я испытывала жуткое чувство брезгливости к себе самой. Рассказать знакомым о вшах в интеллигентном доме я не решалась. Стала звонить по аптекам. Как дочь бывшего сотрудника санэпидемстанции я знала слово «педикулез». Это – те же вши, но звучит не так унизительно.
       «Здравствуйте! Не подскажете ли какое-либо средство от педикулеза?» - говорила я по телефону, обзванивая ленинградские аптеки. «От вшей, что ли?!» - неизменно переспрашивали меня работники аптек с усмешкой и непонятным мне садистким удовольствием. Им хотелось озвучить мой позор как можно громче и откровеннее. «Да, от вшей!» - в отчаянии повторяла я. «От вшей, дама, есть только черемичная вода. Но ее сейчас вы нигде не найдете. Дефицит!»
       Трубка вешалась категорично, как приговор. Все брошенные ленинградскими клерками и высокими начальниками трубки за мою 38-ми летнюю жизнь в этом прекрасном городе давно уже перешли в некое чувство обреченности. Нет, им не удалось внушить мне ощущение собственной ничтожности. Я продолжала себя любить и ценить бескорыстно, хоть, возможно, и незаслуженно.
       Но сил пререкаться, жаловаться и требовать справедливости у меня не было. Да, и не хотелось на это тратить свою жизнь. Я так и не научилась хамить в трамвае и метро, где, наступив мне на ногу, наступивший орал на меня, долго возмущаясь тем, что я не там стою или не так поставила ногу, все больше вдохновляясь своей речью, которую я никогда не прерывала, ибо шансов победить в подобном диалоге у меня не было, а каждое мое слово явилось бы отличной щепкой для новой вспышки костра изощренного советского хама. Мое гордое молчание часто обижало и разочаровывало трамвайных ораторов, что приносило мне хоть какое-то моральное удовлетворение.
       Мама искала керосин – старое испытанное средство от вшей. В деревне с керосином не было бы проблем. В Ленинграде мы не знали, где его искать. Преодолев стыд, поделились горем с соседом – врачом-ветеринаром. Он принес шампунь для собак под названием «Бим». Головы вымыли всем троим. Нам – для профилактики. Дочь постригли коротко за месячную зарплату в парикмахерской. Иначе парикмахеры не соглашались. После собачьего шампуня еще обработали головы уксусом (мама где-то вычитала). Я же продолжала обзванивать аптеки, несмотря на то, что в аптекоуправлении мне ясно объяснили, что никаких средств в городе нет.
       И вот, после множества напрасных звонков и усилий, почти потеряв всякую надежду, я узнаю, что в Купчино, в противоположном конце города (я жила на Гражданке), есть черемичная вода! Схватив такси, я помчалась в Купчино (после проданной мебели и всех вещей появились деньги), и вскоре я уже беседовала с работницей аптеки. Шепотом я объяснила ей, что мне надо. Мне выдали три крошечные бутылочки с заветной волшебной водицей. Я взмолилась!
       «Жен-ши-на!» - громко и назидательно произнесла аптекарша.
       «Вы – не одна вшивая! Весь Ленинград вшивый. Почему я вам должна делать исключение? В одни руки положено не больше 3 флаконов!»
       На меня стали оборачиваться люди. Но странный факт: меня ранили не только слова не о вшах, но и слово «женшина».
       В душе я очущащала себя молодой, да и выглядела вполне девушкообразно. Но каждый раз, когда меня называли в общественных местах женщиной, да еще произносили это каким-то, я бы сказала, нецензурным голосом, мне становилось очень грустно и обидно, хотя, формально рассуждая, обиды на поверхности как бы не было. В 38 лет пора бы уже не претендовать на обращение «девушка»!
       Конечно, пора! И давно... Но я, как и большинство моих сверстниц с неустроенной личной жизнью, испытывала определенную травму каждый раз, когда в мой адрес звучало громкое неделикатное обращение - «женщина». Причем, аптекарь произнесла это слово через «ы», вопреки правилу русского языка: «жи» и «ши» пиши через «и». В ее устах оно прозучало как «жен- шы- на» !
       Странно, но при таком произнесении я почувствовала себя почти старухой: буква «ы» прибавляла к моему возрасту лет двадцать с лишним.
       К тому же, мой позор со вшами был выставлен на показ всем обитателям аптеки. Не нарочно. Просто у аптекарши был громкий голос и эмоциональная натура. Я разревелась. Сказалось, видимо, напряжение последних недель.
       Аптекарь оказалась хорошим человеком. Громко проклиная свое доброе безотказное сердце, а также вшивых и требовательных посетитетей, она торжественно вручила мне еще три флакона спасительной жидкости, и завершила этот акт самопожертвования взглядом, означавшим: «Больше не проси!»
       Несмотря на то, что она прославила меня на всю аптеку, я ее почти полюбила. Она орала не из садизма, а от тоски на свою судьбу, возможно, тоже не очень счастливую.
       Вымыв голову черемичной водой, мы втроем пили чай на ленинградской кухне. Последние дни дома!.. Рядом лежал пес, он что-то чувствовал, волновался и располагался всегда около упакованных вещей, чтобы его не забыли взять с собой. Он враждебно смотрел на металлическую клетку с отверстиями, которую я заказала для него на заводе. В этой клетке ему предстояло лететь в США в багажном отделении самолета. Он еще не знал, впрочем, как и все мы, что его имя Дик, помимо имени, означает нечто пикантное в английском языке, и что все прохожие станут оборачиваться на мою маму, когда она, ничего не подозревая, будет громко звать его, выгуливая на новом месте.
       «Дик ! Иди сюда! Дик, ко мне!» - громко прозвучит в далекой стране, где крайне трудно чем-то удивить прохожих. Это всеобщее внимание найдет свое объяснение в душе у моей мамы: она поправит прическу, ловя заинтересованные взгляды, и скажет мне, что в России на женщин ее возраста уже давно никто не смотрит, и как приятно в этом отношении отличается Америка!
       Чуть позже, правда, ситуация прояснится, но уважительное отношение к женщинам любого возраста все-равно не пропадет, а вскоре станет привычным и обыденным. Ко всему хорошему, как известно, быстро привыкают. Дика даже попробуют переименовать на Джека, но он не примет это чужое имя и не станет на него откликаться ни за что.
       «Знаешь, доченька, все, что ни делается, все – к лучшему. Значит, ждет тебя в США другой человек и другая судьба. И у ребенка будет будущее. Да, и я, сколько мне суждено, поживу по-человечески. Ох, если бы мне скинуть лет хотя бы десять! Я бы и бизнес в США сделала. Кстати, ты еще не думала о бизнесе? » - мама всегда была оптимисткой и генератором идей.
       «Интересно, стригут ли они собак и, если да, что делают с шерстью?» - неожиданно изрекла мама. Если выбрасывают, мы ее недорого купим у них, откроем пункт по сбору собачьей шерсти, приобретем прядильную машину, а потом откроем цех по производству поясов для радикулитников. Как тебе идея?»
       «Не знаю, мама! Мне сейчас как-то не хочется об этом думать».
       «Ну, ладно, можно и брачное агенство открыть, заодно и себе кого-то найдешь».
       « Мама! Я тебя умоляю, дай мне отдохнуть!»
       «Ну, хорошо, не волнуйся! И о вшах беспокоиться – просто глупо. Прилетим в США послезавтра, и уж там-то, наверное, нет дефицита на средства от вшей?!»
       «Мама, а вдруг в США нет вшей? - с ужасом предположила я. По маминому лицу пробежала тень сомнения, но тут же исчезла, споткнувшись о ее привычку предполагать всегда все самое хорошее, если для этого есть хоть малейшая возможность.
       «Ну, что ты! Должны быть вши! У них там все есть, я тебя уверяю. Ты только родственникам в США не говори про эту проблему. Им будет неприятно. Мы сами разберемся. А пока отвлекись от мрачных мыслей и сделай себе что-то приятное, ну, маникюр, например, что ли! Сходишь завтра в салон красоты?»
       Я решила, что идея приехать в Америку ухоженной, совсем неплохая, и утром отправилась в парикмахерскую. С маникюром все было завершено, но вот педикюр оказался роковым: мне порезали пятку. Приносить извинений не стали, даже как-то злорадно ухмыльнулись, когда я расстроилась. Может, нарочно порезали? Я же сдуру всем сообщала, что завтра уезжаю в США. Из меня просто вылезало это сообщение.
       Хромала я не сильно, но мысль о возможном заражении спидом была сильнее боли и отравила мне жизнь на полгода, пока я не сдала анализы и не убедилась, что моя слабость и прочие совпадения со спидовской симптоматикой, - просто нервы.
       Летела я в США в жутком настроении: личная жизнь сокрушилась, чем буду заниматься в чужой стране - непонятно; в голове, скорее всего, - вши; в крови, возможно, уже – спид; а в душе – боль и страх. Но вместе с тем, вернуться в свою квартиру мне не хотелось. Там я оставила много слез и переживаний. Пусть хоть что-то новое произойдет в моей жизни!
       «Все как-то устраиваются, ну, почему именно я должна быть исключением!» - я пыталась мысленно уговаривать себя не волноваться, но через несколько минут страх возвращался. Это было никому не заметно, кроме мамы. Каждый раз, когда тревожные мысли вновь возвращались, мама покрывала своей ладонью мою руку, лежавшую на поручне кресла, и немного сжимала ее.
       Эта нехитрая мамина ласка когда-то помогала в далеком детстве в кабинете зубного врача, потом во взрослости, когда пришлось узнать о смерти бабушки, о диагнозе папы, позже - развестись с мужем, терпеть долгое женское одиночество, изредка прерываемое катастрофически неудачными попытками устроить свою жизнь. Да что там говорить!.. Кризисных ситуаций в моей жизни хватало. Я их хранила как великий трагический капитал своей души и биографии: столько пережить! Я не подозревала (и слава богу!), что впереди меня ждут не менее сильные потери и переживания. Но рассказ не об этом.
       Вот наконец мы приземлились в JFK. Нас встретил мой брат, бывший муж (отец моей дочери) и еще парочка родственников. Ночевали у брата. Утром брат уехал работать, он был таксистом в ту пору, чем и зарабатывал на жизнь. Жена его умчалась в парикмахерскую: она работала маникюршей, племянница училась в школе. А мы втроем отправились в американскую реальную жизнь.
       Queens. Улочка под названием «Forest Parkway», а рядом - Jamaica Аvenue с грохочущим над головой поездом. Мама и я изучали только немецкий язык во всех учебных заведениях, где довелось учиться, а дочь – испанский (английский лишь слегка). Я – глава семьи, и мне положено все знать и уметь. Никого не волнует, изучала я английский или нет. Всем нужен результат.
       Сначала мама попросила меня купить говяжий фарш, так как ей не понравились сосиски, которыми нас вечером накормили. Как сказать по-английски фарш, а тем более говяжий? В супермаркете я увидела фарш, но как разобраться в том, что представлял собой фарш «при жизни»? Свинину мама не ела.
       Мимо проходила черная американка. Я, как можно любезнее, улыбнулась, собрала весь мой запас английского, равный трем торопливым урокам перед отъездом, и произнесла, указывая на фарш: “From whom it is?” ( «Из кого это?»)
       Американка, на всякий случай, отодвинулась на безопасное расстояние и посмотрела на меня без симпатии. Дочка от позора спряталась за соседнюю витрину, но помогать отказалась (стеснительность и вредность 13-тилетних девочек может преодолеть редкая мама).
       Тогда я стала поочередно указывать на каждый вид фарша, сопровождая это пантомимой. Пантомима следовала за одним и тем же вопросам: “Is it…” и дальше я изображала летающую птицу-курицу, размахивая руками-крыльями, затем хрюкала свиньей, изображая из своего еврейского носа нажатием пальца пятачок, ну, и наконец, получив отрицательное мотание головы американки, я замычала коровой. Американка включилась в игру, помогла мне купить говяжий фарш, обняла меня и, похоже, сожалела, что игра так быстро закончилась. Это была моя первая покупка в США.
       Засунув фарш в холодильник брата, мы отправились на поиски волшебных средств от вшей. Большие словари остались в «медленном багаже» и должны были приплыть морем через месяц вместе с остальными вещами. Я вытащила крошечный карманный словарик, привезенный с собой, и попробовала найти слово «вошь». Словарь туриста не был рассчитан на такую напасть. «Попробуй искать на гниду» - посоветовала мама. Как ни странно, но слово « гнида», по мнению составителей словаря, было важнее для туриста, и я его тут же нашла. Перевод выдал “Egg”, а чуть правее мелким бледным шрифтом было добавлено «of the louse». Все выражение вместе означало «яйцо вши».
       Слово «egg» я до этого никогда не встречала. Поскольку в русском языке слово «гнида» имело только один смысл, выраженный одним словом, я была уверена, что и в английском также. То есть, я сочла слово «Egg» абсолютно равным по смыслу слову «Гнида» и вполне достаточным для его однозначного определения. Поэтому мелкое и невнятное уточнение бледным шрифтом я опустила, как никому не нужное и утомительное излишество.
       Найдя аптеку, я долго ждала, когда уйдут все посетители, затем подошла к фармацевту, и, затаив дыхание от срама и ответственности, призвав на помощь чувство собственного достоинства, громко и независимо произнесла: “I have eggs”.
       Построить более сложную фразу я не могла. Я ожидала, что аптекарю будет понятно, какая у меня проблема, и мне предложат выход. Но этого не произошло. Мою проблему поняли иначе. Это понимание вызвало замешательство у аптекаря. Выражение ее лица в течение нескольких секунд менялось от ужаса и брезгливости до нездорового любопытства и паники. Наконец она «включила кнопку» невозмутимости и предупредительности работника американского сервиса и вежливо произнесла: “I am sorry to hear it, mеm!”. (Я сожалею об услышанном).        Она-то чем виновата, подумала я, переведя ее фразу, как извинение, а не сожаление. Мне, конечно, было известно из произведений некоторых советских юмористов, что многие американцы - тупые, но я никак не хотела в это поверить. «Может, она просто плохо слышит?» - подумала я с надеждой и решила повторить еще раз погромче: “I have eggs ! ” - это прозвучала почти, как угроза.
       Аптекарь, в свою очередь, тоже повторила мне погромче: “I am sorry to hear it, mem!”. Она, похоже, тоже начала раздражаться. Ситуация заходила в тупик. Помощи ждать было неоткуда.
       Тогда для особо «одаренных» в понимании людей я уточнила проблему следующим образом: «I have eggs in my head!» Лицо аптекаря исказилось непосильной работой мысли. Она честно пыталась понять, что же я хочу от нее! Разгадка не приходила. И вдруг ее осенило предположение! Она радостно заорала: “I got you! You just need a special shampoo! Right?” (Я поняла тебя! Тебе просто нужен особый шампунь, правильно?)
       Я узнала слово шампунь и поняла, что развязка близится. Меня подвели к полке, где пестрело яркими этикетками огромное количество шампуней. «Неужели у них так много вшивых?» - подумала я. Но тут же сообразила, что, скорее всего - наоборот, поскольку нет дефицита в средствах от вшей.
       Но что особенно меня поразило, так это абсолютное уважение ко мне, возможно, вшивому посетителю. Мне улыбались, меня принимали в их жизнь, мне пожелали удачи. Видимо, в борьбе со вшами. Но все равно, удачи! И никакой иронии или насмешки!
       В России говорили, что американцы улыбаются неискренно. Мне показалось, что, если им улыбаться искренно, то и они ответят тем же. У меня, по крайней мере, именно так происходит. Но даже неискренняя вежливость мне больше по душе, чем искреннее хамство.
       Так закончился наш первый день в Америке.
       Утром мама пошла со мной выгуливать собаку и потребовала, чтобы я выяснила у американской старушки, гулявшей неподалеку с белой болонкой, как она распоряжается шерстью своей собаки после стрижки. Я запротестовала. Да и не могла я сказать такое по-английски! Тогда моя мама решила обойтись без меня. Подойдя к американке, мама любезно поздоровалась. Та ответила и улыбнулась. Тогда, к моему ужасу, мама изобразила двумя пальцами правой руки ножницы и произнесла: “ Сut - cut?” (резать, стричь).
       Я зажмурилась и перестала дышать. Но, как ни странно, американка поняла, о чем ее хотят спросить, и ответила с неизменной улыбкой: «Sometimes!”» («Иногда»). Мама вообще-то родом из Белоруссии. Хоть она и прожила в Ленинграде всю жизнь, но букву «Г» всегда произносила по-беларусски. Не очень-то смущаясь, она вдруг изобразила двумя руками некую емкость, где, видимо, должна была уместиться воображаемая шерсть собаки после стрижки, и изрекла свой главный вопрос c белорусским «Г»: «To the garbage?» (На помойку?!) Старушка кивнула. Поблагодарив собеседницу, мама радостно подбежала ко мне с криками: «Они выбрасывают собачью шерсть!»
       Вскоре меня заставили звонить по поводу приобретения прядильного станка. Он оказался для нас тогда непосильно дорогим. Мама сникла, но ненадолго. Мне пришлось воодушевлять ее какой-то новой идеей. Я обошла несколько аптек с вопросом, есть ли у них безникотиновые сигареты, и где их можно купить. Может, они и были где-то, но мне сказали, что нет у них ничего подобного. Я обрадовалась, и с помощью словаря купила траву валерианы и пустырника.
       Дома мы с мамой скрутили сигареты из этих трав и закурили. Оставалась сущая мелочь: запатентовать, найти производителя, и ... вперед! Мама до этого ни разу не держала в руках сигарет. Курилось приятно. Мысленно мы уже были миллионерами и избавили человечество от никотиновой зависимости.
       Неожиданно вошел брат. «Что-то горит!» – тревожно сказал он и замолчал, увидев маму курящей и таинственной. Поняв, что мы рождаем новый великий бизнес, брат обессиленно сел на стул и обреченно замолчал. Он знал, что эту стадию должны пройти все вновь приехавшие.
       Похоже, он оценил масштаб наших планов. Он явно обрадовался, что мы не подожгли его квартиру, и, глубоко вздохнув, миролюбиво произнес: «Может, девочки, лучше все-таки... пояса для радикулитников? А?»