ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА

Галина Пичура

Ландыши на пепелище

ПОВЕСТЬ

       
        Как в кошмарном сне... Будто и не с ним все это случилось. Но, увы, все происходило в реальности: суд, приговор, убитые горем родители... Если бы кто-то до этого сказал ему, что он, тихоня из интеллигентной семьи, будет сидеть в тюрьме, да еще по такой статье, он счел бы этого человека сумасшедшим...

Глава 1.


        Весь вечер Лена выбирала подарок подружке-однокурснице. Она обошла несколько магазинов неподалеку от дома, не нашла ничего подходящего и стала уже подумывать о поездке на Невский, но в итоге, обнаружила очаровательный настенный светильник в магазине у метро «Площадь Мужества», рядом с собственным домом.         Светильник напоминал склоненную голову на гибкой металлической шее и позволял собой руководить, послушно меняя положения, как в пословице про мужа-голову и жену-шею. Он давал узкий направленный свет, а значит, мог порадовать Зинку не только своим милым дизайном, но и главным предназначением – освещать то небольшое, но важное жизненное пространство прикроватной тумбочки, на которой всегда лежит очередная интересная книга. А читать книги в условиях общежития без этого чудесного подарка – ну, совершенно невозможно, не мешая другим (вот уж действительно, «луч света в темном царстве»).
        В одной руке Лена держала букет белых гвоздик. В другой – светильник в красивой коробке, перевязанной атласной лентой. Коробку украшал эффектный розовый бант – вершина упаковочного дизайна всех времен и народов. Немного пошловато, на вкус отца, но вполне романтично, по мнению мамы и самой Лены.
Папу Лены почему-то дико раздражал розовый цвет, а мама почти с каждой получки покупала себе что-то розовое.
– Цвет нижнего белья сентиментальной старой девы, – с отвращением реагировал отец на мамины обновки, когда та пыталась получить его комплимент по поводу очередной розовой блузочки.
– Откуда такая осведомлённость в области нижнего белья старых дев? – парировала мама.
– Это мои предположения, но они основаны на реальных фактах: на пляже все старые, но молодящиеся дамочки с ищущим взглядом, – исключительно в розовых купальниках, – не сдавался отец. Но разве можно безнаказанно победить в споре с собственной женой! Мама умела найти брешь у противника, все слабые места которого были ею давно изучены:
– Гениально! Так вот чем ты занимаешься на пляже! Буду знать. А мне кажется, что при желании, можно опошлить любой цвет, даже цвет голубого неба. Если бы я имела твой взгляд на вещи, то могла бы объявить небесный цвет цветом мужского нижнего белья и дурного вкуса: на пляже у некоторых явно проблематичных мужчин – пронзительно голубые плавки, а у тебя, мой дорогой, к тому же, имеются голубые кальсоны.
Папа возмущался так, словно его обвинили в преступлении. При упоминании мерзкого для мужского достоинства слова «кальсоны», он всегда начинал нервничать и клясться, что никогда не носил «этой гадости». Мама настаивала, что когда-то давно кальсоны все-таки существовали в его гардеробе. После этого спор чаще всего уходил на опасную глубину различий в восприятии жизни. Папа объявлялся циником, а мама сентиментально-восторженной девчонкой, и обиженные друг на друга, родители расходились по комнатам. Через минуту начинались подлизывания и поиск компромиссов:
– Ну, вот! Так и есть: маленькая обидчивая школьница. Зато не стареешь, молодец! Хорошо, я согласен терпеть засилье розового цвета в нашем доме. Но если я стану импотентом из-за хронического подавления моих эстетическо-эротических предпочтений, то мы оба будем знать причину этой трагедии.
– Тихо! Ребенок услышит! – тревожно предупреждала мама, опасаясь, как бы вольные шуточки мужа не поранили душу юной взрослой дочери.

        Лена в душе хихикала: родители всегда так мило и смешно ссорились, что это уже напоминало не ссоры, а разминки лучших КВН-овских команд. Для отца шутить и насмешничать означало дышать. Мама, к сожалению, иногда сердилась на него за такое, с ее точки зрения, легкомысленное отношение к жизни, которое как бы снижало ценность всех ее переживаний по любому поводу. А поводы для трагедий она (как человек творческий) всегда находила..
Но стоило ей лишь начать горько вздыхать или скривить рот в намерении всплакнуть, как папа тут же спасался бегством:
– Ухожу к телевизору, дорогая: не хочу прерывать творческого процесса твоих страданий. Мамина тревожная душа имела тенденцию страдать профилактически. Она пыталась предвидеть намерения судьбы, заглянуть в неизвестность и попросить у нее откровенного разговора о планах на будущее. Скрытный характер судьбы раздражал и тревожил...
«А вдруг дочка не сможет устроиться на хорошую работу после окончания ВУЗА, останется старой девой или выйдет замуж за подонка? А что, если возможные сокращения штатов на работе коснуться ее семьи? А инфляция! А сердце мужа, которое уже два раза покалывало? А любимая блузка, которая полиняла, и юбка, что уже не застегивается даже в положении лежа? А новая морщина на лбу! А дочка, которая все реже бывает дома, но пока еще ни с кем не встречается! Что-то не видно на горизонте женихов! А вдруг они так и не появятся? А вдруг не будет внуков?»
        Отец уставал от ежедневных утешений жены: ее воображение было неиссякаемым, а скорость появления новых надуманных переживаний намного превышала любое терпение. Мамин пессимизм, ее тревожность и негативный склад мышления можно было легко объяснить ее благополучием и избалованностью, что вполне уравновешивалось отцовским оптимизмом и жизнестойкостью. Так что это было большой удачей, что родители когда-то встретили друг друга.
Лена смотрела в окно автобуса, с нежностью вспоминая маму и папу, их кухонные словесные баталии и невольно думала о том, что ей на редкость повезло с родителями: они любили ее и друг друга. Когда-нибудь у нее будет такая же чудесная семья, любящий муж и ребенок, а лучше, двое детей...

       
Глава 2.


В коридоре общежития был слышен чей-то смех, звучала веселая музыка и пахло вкусной едой. Дверь открыла нарядная Зина, обняла подругу и шепнула:
– А у меня парень из твоей группы, симпатичный ...
Лена равнодушно пожала плечами. Она еще ни разу в жизни не влюблялась, не считая романа в детском саду с соседом по двору. Над ней даже подтрунивали собственные родители, называя с нежностью и скрытой тревогой «нашей ледышкой» за абсолютное равнодушие к мужскому полу. А сама Лена была почему-то спокойна. Она вполне доверяла природе: пусть та сама обо всем позаботится!
Комната была уже заполнена гостями. Какая-то девица листала журнал моды с таким отрешением от происходящего вокруг, что Лене сразу стало понятно: этот вечер полон для нее надежд.
Неподалеку от окна расположилась компания: девушка и три парня, одним из которых оказался Виктор из ее группы. Незнакомка, судя по всему, не каждый день попадала в центр мужского внимания, и, пытаясь удержать его на себе как можно дольше, выступала в роли массовика-затейника. Она размахивала руками, громко смеялась собственным анекдотам, кокетничала с тремя парнями одновременно (по принципу «где отколется»). А ее так называемые собеседники, с нетерпением поглядывали на стол, заставленный всевозможными салатами и прочими вкусностями.
        Лена выскользнула на кухню вслед за хозяйкой и тут же спросила ее, как так вышло, что Виктор – здесь. Ведь Зина училась в параллельной группе и никогда не общалась с ним, хотя оба они жили в общаге.
– Он с Аликом дружит, моим соседом. А сегодня, представляешь, захожу к Алику утюг забрать (ну, он мне его ремонтировал), а этот парень – у него в гостях. Пришлось заодно и его пригласить. Неудобно же Алика позвать, а этого – проигнорировать. Тут так не принято. Законы общежитского гостеприимства... Да он – ничего, по-моему, симпатичный... И вдобавок, еще один партнер для танцев! А что, ты – против?
– Да нет, все правильно, – ответила Лена, с удивлением ощущая необъяснимый внутренний дискомфорт. Пропала легкость. Этот парень... Он сильно сковывал ее, а такого с ней прежде не случалось.
Наконец хозяйка позвала гостей к столу, и Лена оказалась сидящей напротив Виктора. Он шутил и ухаживал за девушками справа и слева от себя, а вокруг Лены суетился какой-то рыжий парень в очках, ежеминутно предлагавший ей подбавить оливье. И хотя в институте за все эти годы она вообще не посмотрела в сторону Виктора ни разу, ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы именно он выделил ее из всех присутствовавших.
Когда начались танцы, Лену пригласил заботливый рыжий сосед по столу, что вызвало у нее внутреннее раздражение, но отказаться было неловко. Зинка танцевала с Аликом, а Виктор – с не знакомой для Лены девчонкой, той самой, которая развлекала всех у окна. Во время танца девица по-хозяйски обнимала его за шею и что-то кокетливо шептала ему на ухо.
Впервые в жизни Лена ощутила острую боль ревности. Это было так сильно и так необъяснимо по отношению к практически постороннему человеку, что она испугалась. Ее ошеломило это новое болезненное чувство, и стало страшно от абсолютного неумения скрыть его от окружающих. Играть подобающую случаю роль беспечного гостя в таком состоянии было невозможно. Нейтральное поведение не удавалось. Искренняя, голая и не ретушированная жизненным опытом вспышка ревности и чего-то еще, что никогда не приходилось испытывать до сих пор, исказило лицо болью, и Лена предпочла спастись бегством. Она засобиралась домой, сославшись на внезапную головную боль.
        Зинка удивилась и расстроилась, предложила обезболивающие таблетки, но Лена не стала ничего принимать, чмокнула подружку в щеку с виноватым выражением лица и шепнула ей на ушко:
– У меня иногда бывает такое перед «женскими делами». Ничего страшного!
Когда Лена взяла с вешалки свой плащ, она услышала голос Виктора:
– Разреши?
Он подал ей плащ и чуть заметно придержал свои руки у нее на плечах, когда она нашла, наконец, рукава.
– Я тоже уходить собирался: мне тут съездить надо, – небрежно бросил он, – так что если ты не против, пойдем вместе, хотя бы до метро! Тебе ведь – на метро?
– На метро, – смущенно ответила Лена и почувствовала головокружение.
Они шли по улице... Виктор что-то рассказывал ей, но она едва слушала его. С ней что-то происходило.
Вдруг она оступилась и рефлекторно схватила Виктора за руку. Он подхватил ее, чтобы не упала. И неожиданно для обоих резко развернул и, притянув к себе, поцеловал прямо в губы. Это был первый поцелуй в ее жизни.
Что происходило дальше, Лена не помнит. Когда способность соображать вернулась, она заметила сквер, скамейку, на которой они с Виктором сидели обнявшись, и ей стало невыносимо страшно, что это волшебство может когда-нибудь закончиться.
Они сидели на скамейке бесконечно долго. Не было времени, не было ничего, кроме потери сознания от счастья.
«Так вот как это бывает!» – пронеслось в ее в голове. Она уткнулась в плечо Виктора и закрыла глаза, чтобы не спугнуть внезапно свалившееся на нее чудо.

Глава 3.


        Лена не была красавицей. Так, миловидная светленькая девчушка. Ну, стройненькая... Таких в группе было немало. Однако именно эта девушка несла в себе некую тайну и будоражила его кровь. Он думал о ней, мечтал ... Хотя желающих с ним встречаться было хоть отбавляй, а аскетом Виктор не был.
А тут Алик, знакомый парень из общежития, в котором жил и Виктор, рассказал ему про день рождения Зинки, соседки по этажу, и Виктор понял, что Лена (как ее близкая подруга) должна быть в числе приглашенных. Он попросил Алика помочь ему попасть на это торжество.
        ... Когда Лена немного пришла в себя, она посмотрела на часы и поняла, что ее родители, видимо, уже обзванивают больницы и морги. Из ближайшего телефона-автомата она позвонила домой сообщить, что жива и здорова. В телефонной трубке рыдала мама. Лена пыталась ее успокоить:
– Я не могу приехать: мосты разведены, и метро закрыто. Я потом все объясню. Ничего плохого не случилось, я останусь у Зины в общежитии, а утром буду дома.
Папа, вдруг потеряв чувство юмора, схватил трубку, наговорил грубостей, после чего раздались гудки. Лена не привыкла к скандалам. Дома все строилось на уважении и доверии. Она расплакалась.
«Боже мой! Что они подумали о ней? Бедные родители!»
Стало холодно. Было решено вернуться в общежитие, чтобы согреться и дождаться утра. Лену не хотели впускать так поздно, поскольку она там не проживала. Объяснение ситуации с разведенными мостами и закрывшимся метро на коменданта общежития не произвело сильного впечатления.
– Не положено посторонним после 11 вечера находиться на территории...
        Комендантша была новенькая, всего на свете боялась, не то, что прежняя, с которой все легко решалось...
После прогулки на ветру, да под дождем, Лена раскашлялась. Наотрез отказавшись будить Зину, она примостилась на подоконнике перед постом коменданта. Да, и что толку беспокоить подругу! Кровати узкие, лишнего места нет. А позволить Лене прилечь на кушетку в комнате отдыха, где не раз спасались от непогоды и разведенных мостов непутевые гости при прежней «хозяйке большого дома», новенькая комендантша ни за что не согласилась. Уговоры не помогли, намеки на подарки тоже, и Виктору пришлось вынести из своей комнаты сухую длинную рубашку для Лены, свитер и носки, и заставить ее переодеться тут же, за колонной. Он также захватил плед, обмотал им Лену, как маленького ребенка, и вместе с ней просидел на подоконнике перед постом коменданта несколько часов, пока город не проснулся. Утром он проводил ее до самого дома и поцеловал на прощание.
        Вспышка, которая ослепила Лену, не имела логического объяснения. Но ее последствия повлияли на всю ее дальнейшую жизнь. Начавшийся роман еще не успел развиться, как началось лето, и Виктор уехал на каникулы к себе на родину, в Харьков. Его родители ждали сына весь учебный год и претендовали на целое лето общения с ним. Но он уже сообщил, что сможет приехать лишь на две-три недели. Были слезы мамы, вопросы отца.... Но он стоял на своем: он обещал Лене вернуться в Питер не позднее, чем через три недели. И им обоим этот срок казался вечностью.
        Однако вмешался случай, и Виктор провел в Харькове целое лето. Сначала он писал письма и звонил, а потом вдруг переписка и звонки оборвались. Лена переживала мучительную неопределенность в одиночку, ни с кем не делясь. Гордость не позволяла ей забрасывать Виктора повторными письмами. Звонить ему самой было тоже не в ее характере. Проревев несколько дней подряд, она уговорила себя, что Виктор все еще любит ее, и сам все объяснит, когда вернется. Мало ли что бывает! Может, проблемы с родителями... Лена пыталась оправдать любимого, но ее фантазия не могла воссоздать благополучную ситуацию, при которой Виктор не смог бы ей позвонить, если бы хотел этого. Однажды, не справившись с жуткими мыслями о том, что ее любимый мог попросту погибнуть, пока она тут носится со своим девичьим самолюбием, она отправилась на междугородний переговорный пункт. Услышав его спокойное «Але», Лена повесила трубку и долго не могла прийти в себя.
Решив ничего больше не выяснять и не проявлять инициативы, она считала дни до начала учебного года: ведь вряд ли Виктор прервет учебу без весомой на то причины.
        И вот, в конце августа от него пришло письмо:
«Леночка, мне очень нелегко сообщать тебе это, но я женился. Так бывает в жизни: планируешь одно, а получается совсем иначе. Ты – замечательный человек, и я всегда буду помнить о тебе. Нам предстоит ежедневно встречаться на занятиях, что для меня (и, наверное, для тебя тоже) будет и радостно, и больно. Но я надеюсь, мы поможем друг другу преодолеть неловкость и построить дружеские отношения. Прости меня! Так получилось. Виктор».
        Лена помнила боль, которую испытала, прочитав это письмо. Она пролежала в постели целую неделю, сильно испугав родителей. Слез почти не было, но сильнейшая слабость обрушилась на нее с ураганной силой, и ее покачивало, когда она ходила по квартире всего лишь несколько минут в день. Спасал сон. Лена спала почти постоянно, а когда просыпалась, становилось страшно от нежелания жить, и она спешила снова заснуть, что, как ни странно при почти круглосуточном сне, ей удавалось. Когда прошли все возможные сроки больничного, она взяла академический отпуск. Помогли связи родителей, да и, объективно говоря, учиться в таком состоянии она бы все равно не смогла.
На следующий год все ее однокурсники уже работали, а она заканчивала ВУЗ в чужой группе младших на год ребят, где никто не знал о ее неуклюжем романе.

Глава 4.


        Борис был любимцем отдела. Он не относился к балагурам. Но от него исходило нечто благородное и мужественное, что словами объяснить трудно. Не просто высокий, а какой-то большой и сильный, не красавчик, но с волевыми чертами лица, он напоминал разведчика, какими их воспринимали зрители советского кино 70-ых , или молодого генерала в штатском, о коих мечтали мамы большинства невест того времени. Короткие русые волосы, белозубая, чуть с грустинкой, улыбка доброго, вдумчивого и волевого человека, не показная серьезность и очевидная ответственность за все, к чему он имел хоть какое-то отношение... К нему хотелось прислониться и отгородить себя от всех трудностей жизни. Так дети прячутся за папу и за маму.
Конструкторское бюро ГлавЛенинградCтроя имело проходную систему. Опаздывать было невозможно. Но все-таки иногда люди опаздывали. Борис как начальник отдела не раз спасал своих сотрудников от разных неприятностей, исходивших от высокого начальства, поскольку с ним многие считались в этой организации. Его уважали и подчиненные, и начальники. А многие женщины буквально сохли по нему, хотя он никак этого не добивался.
Мужчина, облик которого обещает оградить от жизненных бурь хрупкую женскую душу, всегда привлекателен для невест. А в коллективе КБ, где женщин было большинство, замужних можно было пересчитать по пальцам. Вот и выходило: почти все сотрудницы, независимо от возраста (разведенные, овдовевшие или ни разу замужем не побывавшие) мечтали устроить свою жизнь, то есть, оставались в душе невестами.
Мужчины отдела не шли ни в какое сравнение с Борисом. К тому же, никто из них не был свободен. Женатики с обручальными кольцами на пальцах и пеленой семейных забот в глазах, конечно, тоже замечали дам и их достоинства. Готовность к романам без обязательств всегда написана на лицах женатых мужчин. Ну, скажем для справедливости, почти всегда. Однако среди женщин отдела не нашлось ни одной дамы-камикадзе: все глубоко понимали предсказуемость последствий романа с женатиком, да еще и в одном трудовом коллективе.
        Борис строил отношения с подчиненными ровно, доброжелательно, но исключительно в дружеском жанре. Желающих изменить этот жанр хватало. Помещение КБ благоухало ароматом модных женских духов, пестрело нарядными блузками, интриговало наэлектризованной атмосферой готовности к флирту и даже большему...
Сначала Лена принимала внимание начальника в свой адрес как обычный жест вежливости и деловую необходимость. Однако постепенно она догадалась, что Борис к ней не совсем равнодушен. Догадка пришла путем направленной на нее энергии всеобщей зависти женщин коллектива, которые вдруг стали относиться к ней почти враждебно. Сначала Лена растерялась и ничего не могла понять. А потом, понаблюдав, отчетливо увидела неудачные попытки нескольких дам привлечь внимание Бориса, а также злые взгляды в свою сторону в те моменты, когда начальник подходил к ней с каким-то вопросом.
Лена не находила в себе признаков влюбленности. Но ей было приятно нравиться. Кроме того, симпатию к Борису она в себе все-таки обнаружила. Это был человек, которого нельзя было не выделить из всех знакомых ей мужчин. Он никогда не вел себя навязчиво, но мог легко увлечь беседой, пошутить и тут же вернуться к рабочим темам и деловым отношениям. Он держался с достоинством, но вполне демократично, и удивительно ловко балансировал между обычной любезностью и явным мужским интересом.
        Незаметно для себя, Лена стала думать о нем все чаще и чаще. Она даже испытывала душевную пустоту, когда долго не видела его, например, во время больничного, когда простудилась, да и просто, по выходным. Но все это было так не похоже на страсть!
Материал для рождения страсти тек в ее крови. Совсем другой мужчина однажды вколол ей в вену это огнеопасное жидкое вещество, но поджигать не стал. Не успел. И вот, состав ее крови изменился, но горючее, приготовившись к вспышке, осталось не сгоревшим, а лишь опаленным. Так поджигают шерстяную нитку, чтобы определить, из настоящей ли шерсти связан свитер. Нитка оказалась настоящей. Она честно загорелась. Но свитер все равно не понадобился...
Лена вспоминала Виктора почти каждый день. Сказать точнее? Она его просто не забывала: он продолжал в ней жить. Она глушила в себе эту память всеми силами. Но КПД ее усилий был ничтожным.
        Иногда, заметив в толпе мужчину, похожего на него, она начинала дрожать всем телом и шла быстрым шагом по направлению к незнакомцу. Бешено колотилось сердце, воспоминания мгновенно оживали... Она помнила не только черты Виктора, его голос и запах, но и собственные чувства, которые хранила как великую ценность вместе с обидой и непроходящей болью потери.
        Виктор лишь приоткрыл для нее дверь в мир чувственности, но эта дверь захлопнулась перед ее носом до того, как она попыталась пройти вовнутрь. Забыть это было невозможно. Хотя она понимала, что Виктора в ее жизни уже не будет и нужно принимать реальность.
        Когда душа еще не освободилась от предыдущего сюжета, как строить новые отношения? Подождать, пока заживут все раны? А если надежд на выздоровление нет, тогда как быть?
Хотелось тепла, отношений, семьи и детей, наконец... И все это было рядом! Оставалось лишь вытащить занозу ненужных воспоминаний и расчистить место для искренности... Мучила совесть: он не знает о ней главного! А если узнает, как поступит? Бросит? Может быть... Или не бросит, но будет страдать и ревновать к памяти прошлого, в котором, кроме нескольких поцелуев, ничего не было. Ничего, действительно, не было. Однако было все и даже больше: она любила.
Борис ничем не напоминал Виктора. Они, пожалуй, были антиподами, как внешне, так и внутренне.
Шатен с серыми глазами, Борис был по масти похож на саму Лену. Прохожие могли бы легко принять их за брата и сестру, если бы не взгляд «брата», выдававший совсем не братское отношение к этой девушке.
Виктор же, кареглазый брюнет, был явно из другой породы. Да и по темпераменту мужчины резко отличались друг от друга: сангвиник, даже немного флегматик, Борис был так не похож на бурлящего энергией и даже некоей авантюрностью Виктора – типичного холерика с легким намеком на возможную меланхолию!
        От Бориса веяло надежностью... Виктор же волновал непредсказуемостью и своенравностью...Забыть Виктора было желанием разума. Не забывать его – потребностью души.
Борис был особенно хорош тем, что не мешал Лене любить память о Викторе: и не похожий на него, и не подозревающий о его существовании преданный и любящий человек. Он был добр, щедр, внимателен и умен в каждом жесте и слове, в каждом взгляде и долгом молчании.
А вскоре она поняла, что Борис по-настоящему любит ее. Она догадывалась, что чувство теплоты и благодарности за любовь к себе, которое она испытывала, – это еще не сама любовь. Но в то же время, было бы глупо надеяться, что снаряд страсти попадет в нее дважды.
        И хотя некоторые из ее подруг воспламенялись многократно, в самой себе Лена успела осознать эту данную природой....одноразовость возгорания. Она так «сделана» Всевышним. Как растение, которое цветет лишь раз в сто лет и которое нельзя пересадить в другую почву, поскольку оно не приживется.
        Через год после того прощального письма Виктора, когда боль буквально ослепила ее, она в полном одиночестве справляла мрачный юбилей – годовщину их расставания .Лена тогда нашла скамейку, где они целовались после Зинкиного дня рождения, и просидела на ней, наверное, больше часа. Потом пришла домой, закрылась в своей комнате и написала два четверостишия:

Неужели мне в счастье отказано?
Я гоню эти мысли прочь.
Но душа моя – одноразова,
А уж этому – не помочь!
А весеннее вдохновение –
Не для всех! Увы, не для всех...
И за счастье – длиной в мгновение –
Наказание, как за грех!

        Новый роман наполнил смыслом ее тусклую жизнь: те неподдельные чувства, которые испытывал к ней сослуживец, были настолько яркими и сильными, что ее существование получило новый свет и ритм: она была любима и нужна хорошему человеку. Появился стимул ходить на работу, да и вообще, она просыпаться по утрам с улыбкой, чего давно уже не с ней не случалось.
«Я, наверное, потом смогу его полюбить», – уговаривала себя Лена, – «Он ведь мне нравится, а значит, и любовь придет со временем. Пусть даже это будет не острая любовь, а хроническая. Ну, и что в этом страшного? Острые чувства – более яркие, но они быстро проходят. А хронические чувства, как и болезни, – медленно тлеют внутри человека, зато они – вечны. Неужели я никогда больше не вспыхну? Не может быть! Одноразовость души...Страшный диагноз, несмотря на некий шарм превосходства над большинством и снобизма избранности... Намек на максимализм и глубину... А толку-то в этой избранности! Ведь это – избранность для страданий! Ничего себе приговор, врагу не пожелаешь!»
Лена сопротивлялась диагнозу, который сама себе поставила. Она убеждала себя в том, что она неправильно трактует симптомы своих переживаний, и вообще, она – плохой диагност: «Глупости все это: никакая я не одноразовая в чувствах... Пройдет время, в душе откроется второе дыхание, и новая волна страсти накроет меня с головой».
Она обязывала себя так думать. Это было ее заклинанием, молитвой и надеждой. Она уже почти поверила, что любит Бориса. Конечно, любит! Просто это все немного иначе, спокойней и нормальнее, что ли, чем любовь к Виктору...
«У меня будет настоящий друг, который меня никогда не предаст. Любить нужно тех, кто этого стоит. Иначе чем все мы отличаемся от животных, если не можем руководить собой и своими эмоциями? Борис любит меня, а я люблю и уважаю его, и конечно, я стану его женой и сделаю его счастливым».
И все-таки изредка ей, как назло, вспоминалась дурацкая притча про поющую птицу, которая, побыв однажды в сильных лапах кота лишь мгновенье, уже никогда не могла ни петь, ни беспечно летать.
Глава 5.


Сергею повезло: у него были самые красивые и добрые родители на свете. Когда ему исполнилось пять лет, мама стала часто водить его по театрам и музеям, на детские концерты в филармонию...
Мама наслаждалась выступлением клоунов в цирке даже больше, чем он сам, а потом, в антракте, фотографировалась с Сергеем на фоне живой обезьяны, которую, на всякий случай, придерживал ассистент фотографа.
Мама была его подружкой, и с ней было интересно. Они уже побывали в планетарии, а в зоопарке – целых два раза, а еще, они ходили на балет, и это было здорово! Сергей любил вылазки по музеям и театрам: он набирался впечатлений, а потом, приходя домой, рисовал то, что видел. Рисовал он и то, чего не мог видеть, но хотел бы: он рисовал свои мечты...
        Родители замечали, что Сергей хорошо рисует, и старались развить в нем эту способность. В доме постоянно появлялись альбомы художников, краски, карандаши и все необходимое для развития Сережиных художественных способностей. Приходил сосед – учитель рисования – заниматься с ним по выходным. Родители мечтали о карьере архитектора для сына, сам же он хотел стать пожарником, но рисовал с удовольствием. Мама улыбалась, глядя на Сережу и его папу.
«Мои мальчики...» – говорила она с нежностью. Отец составлял Сергею компанию во всех его играх. Он не был взрослым папкой, как считал Сережа. Он умел шалить, как мальчишка, хотя хорошо разбирался в технике и в военных. Мама в технике разбиралась хуже. Поэтому играть с отцом в пожарников и в войну было намного интереснее. Но маму он тоже очень любил, хоть она и бывшая девчонка.
– Леночка! Я купил вам билеты в театр, сходите с Сережей в субботу,– говорил иногда отец. А я в другой раз к вам присоединюсь: взял халтурку на дом, буду чертить.
– Борис! Ты избалуешь его, так нельзя! – громко шептала Лена на кухне, – Ну, что это такое: стоит ему захотеть новую игрушку, как ты тут же ее покупаешь. У него уже три строительных конструктора! Зачем ему четвертый?
– Ну, что ты, милая, они все – абсолютно разные, – отвечал Сережин папа и тут же обнимал жену, словно уговаривая не сердиться.
Папа носил Сергея на плечах на демонстрациях и разных зрелищах, когда нужно было быть выше остальных, чтобы что-то увидеть, и Сергей испытывал невыразимое чувство гордости и счастья.
« Мне же мог достаться какой-нибудь другой папка!» – с ужасом думал Сережа каждый раз, когда замечал чужих отцов рядом со своими друзьями. Однако вслух он ничего об этом не говорил, а просто крепче сжимал папину руку.
        Однажды в театре, во время антракта, к маме подошел незнакомый для Сережи дяденька с красивой девочкой постарше самого Сергея (у нее на голове был огромный красный бант, который Сережа долго потом помнил: он таких больших бантов раньше не видел!), и мама почему-то очень разволновалась и побледнела. Сергею купили мороженое и усадили за столик в театральном буфете. Девочка держала в руке конфету на длинной палочке, бережно прикасаясь к ней языком и одновременно выделывая ногами какие-то балетные па, стараясь этим привлечь к себе внимание Сергея. Увидев, что он на нее не смотрит, она оставила в покое конфету и стала что-то напевать. Когда и это не помогло, она принялась внимательно разглядывать Сережу. Видимо, хотела с ним познакомиться. Но Сережа показал язык и уселся к ней спиной, чтоб не мешала есть мороженое. Он не любил таких выпендрех! Но иногда он украдкой поворачивался и незаметно смотрел на нее. Пока он ел мороженое, дяденька и мама разговаривали, а воображуля гордо отворачивалась, когда Сережа, как ему казалось, незаметно разглядывал ее бант.А потом антракт закончился, и мама повела Сережу в зал. Больше ни дяденьки, ни выпендрехи Сережа никогда не видел.Он всю дорогу рассказывал маме про то, как нарисует дома Мальвину с синими волосами, такую же, как в спектакле или даже лучше! Мама кивала, но ничего не отвечала ему. Вскоре Сережа забыл про красный бант и его обладательницу.
В его жизни ничего не изменилось с той самой встречи в театре, о который он вскоре окончательно забыл. Сережа рос, взрослел и умнел, занимался лыжами и коньками, а иногда играл с папой в шашки и шахматы. В школе все было хорошо, и он часто радовал родителей отметками, особенно по физике и математике.
Он не мог знать, что та самая встреча в детском театре перевернет всю его дальнейшую жизнь.

Глава 6.


Однажды, когда он учился в седьмом классе, папа встретил его после занятий у школьных дверей и пригласил в кафе. Сергей удивился немного, не станет ли мама волноваться, ожидая их к обеду. Но отец сказал, что мама уехала в командировку, и они будут какое-то время жить вдвоем. Сергей пожал плечами и немного насторожился: уж больно отец был печальным, да и мама вроде не говорила ничего об отъезде.
Сначала они зашли в пирожковую, взяли куриный бульон в чашечках с мясными горячими пирожками, а потом отправились в мороженицу. Отец все время шутил,словно минута серьёзности могла оказаться минутой разоблачения. Он так старался быть непринуждённым и веселым, что Сергей остро почувствовал беду.
—Что случилось, пап? — серьезно спросил он, — Я уже взрослый, а ты со мной, как с грудным общаешься! Что я, по твоему, не вижу, что что-то случилось? Говори! А то я все брошу немедленно и пойду с вопросами к маме.
— Не надо, сынок! Тем более, ее дома нет. Я ведь сказал, что она уехала! — отец запнулся и надолго замолчал.
Сергей его не торопил. Он понимал, что тот расскажет все сам , и что это будет какая-то жуткая повесть. Случилось что-то непоправимое, но что? Наконец он не выдержал:
— Мама жива? — одними губами, почти не слышно, спросил он.
— Жива, конечно! Что ты придумал, родной мой? Мама жива и здорова. Она очень любит тебя,
но ... Я не хотел тебе сразу говорить, да вижу, что придется... Сережа! Мама полюбила другого человека и выходит за него замуж, а мы с ней будем разводиться. Вот... Но к тебе это не имеет отношения. Ты можешь жить, с кем ты хочешь, с ней или со мной.
Сергей не помнил, что было дальше, потому что у него сильно закружилась голова, и все, что сказал ему отец, казалось абсолютно нереальным: как это вдруг его мама, его любимая родная мамочка будет жить с какими-то чужими людьми, но не с ними! Это никак не укладывалось в голове. Он впал в какое-то странное состояние, когда все вокруг — как бы не по-настоящему, а — в кино про чужих людей. И ждешь, когда кино закончится, и ты опять заживешь своей прежней жизнью. Но кино все не кончалось, и Сережа старался уйти в сон, в мечты или какой-то свой, придуманный добрый мир, где никто никого не предает и не бросает.
Он не ходил в школу месяц, лежал в кровати и не находил сил встать. До туалета и обратно в постель, — вот и весь его маршрут. Отец кормил его, как малыша, принося еду прямо в постель. Организм защищался: Сергей почти постоянно пребывал в состоянии сна. Видно, унаследовал от матери способность спасаться сном от стрессов.
Он слышал, как папа шепотом говорил с мамой по телефону и успокаивал ее, обещая, что со временем Сережа придет в себя и сможет принять эту ситуацию по-взрослому. Просто нужно дать ему время для адаптации.
Мама,оказывается, давно ждала, когда Сергей подрастет, чтобы можно было уйти из семьи, а то ушла бы раньше: та далекая встреча в театре что-то перевернула в ее отношениях с этим папашей воображули, маминым бывшим однокурсником, которого она, как рассказал отец, любила еще в юности.
        А тот привозил свою дочку в Питер на каникулы, и уже тогда он развелся с выпендрехиной мамой. Случайная встреча в театре воскресила юношеский роман, и мама Сергея вдруг поняла, что по-прежнему любит этого Виктора (так звали этого негодяя. А иначе, чем негодяем, Сергей его мысленно никак не называл).
Маме, как она потом объясняла отцу, вообще показалось, что всех этих лет, которые разделяли их жизнь на разные города и события, и вовсе не было. Вот, как если бы они вчера виделись, а сегодня встретились вновь. Она пошла следом за своим чувством, а сам Сергей, как и его отец, оказались выброшенными из сценария ее счастья.
Надеясь, что оставляет сына с уникально преданным отцом, она полагала, что в его жизни ничего принципиально не изменится. Ведь ее муж – это не просто отец. Он – сразу несколько отцов и матерей в одном лице. Да и она никуда не денется от сына. Она не покидает страну, не уходит на войну, не бросает его в беспомощном состоянии... Он останется ей сыном. Пусть даже немного заочным сыном! Она будет звонить каждый день, навещать его как можно чаще, принимать у себя (то есть, у них), интересоваться его делами, высылать деньги и подарки... А потом, когда-нибудь, когда Сергей сам станет мужем и отцом, они будут сидеть вдвоем на кухне, пить чай, и выросший мудрый сын поймет ее, как взрослый мужчина способен понять взрослую женщину. А что толку обманывать мужа, себя и сына, предлагая всем, вместо дружной семьи, фальшивый муляж, где несчастные люди изображают идиллию? Чем это лучше? Разве их сын ничего не почувствует? Он же – не дебил! Он вполне достоин искренности, в конце концов. Иначе как можно рассчитывать в будущем на его искренность в их собственный адрес?

Глава 7.


        Ленa смотрела на Виктора и думала, что она – самая счастливая женщина планеты. Она завидовала самой себе. Виктор поведал ей до пошлости банальную историю своей женитьбы, и оказалось, как это часто бывает, он был вынужден связать себя узами брака, поскольку мать воображули была беременна. Романа у них практически не было: общие знакомые, вечеринка, танцы, алкоголь и неотступное навязчивое внимание его будущей жены.
Он был не трезв, и как-то все самой собой случилось. Утром он испытал отвращение к ней и к себе самому, но было уже поздно. И как он ни старался избегать вчерашнюю знакомую, но ничего не выходило: она оказалась на редкость настойчивой. Бегала за ним, признавалась в любви, угрожала, что наложит на себя руки, если он ее бросит, призывала к порядочности, в ее понимании этого слова. Сколько таких попыток выйти замуж она предпринимала до него, Виктор не знал, но первооткрывателем ее плоти он не был. В общем, противно вспоминать, – банальная пьянка, а «поутру они проснулись»....
С того утра начался кошмар его жизни. Стоило выйти из парадного, как на улице его уже ожидала дама его... легкомысленной ночи. Мало того! Их отцы вместе работали, о чем Виктор узнал только после случившегося, а отец его был строг и принципиален. Ну, и наконец, ее беременность.... Пришлось жениться.
После свадьбы Виктор снял комнату в Ленинграде, куда переехал из общежития, чтобы там начать свою супружескую жизнь и заодно доучиться до получения диплома. Когда родилась Катюша (так назвали воображулю), он попытался укрепить семью. Все-таки ребенок, общие интересы. Но его жена после родов стала не просто нервной, но и агрессивной. Она постоянно выплескивала на Виктора злость и скандалы по любому поводу. Понимала, что он ее не любит и что женился на ней из чувства долга. А когда он возвращался домой, то замечал, что скучающая жена не трезва. Сначала это было вино, потом водка, потом все подряд.
Жена злилась не только на него, но на всех и каждого, включая себя! У нее не было молока, и приходилось покупать его за немалые деньги у соседки, которая тоже кормила грудничка и просто заливалась молоком. Это рождало бурю ненависти к соседке. Виктор вызывал злость супруги своей неумелой попыткой имитировать нормальные отношения при явном отсутствии с его стороны чувств к ней. Соседи коммуналки раздражали мельканием перед глазами: жена привыкла жить в Харькове в отдельной квартире. Бесил ее и собственный кричащий ребенок, и питерская дождливая погода, и своя располневшая после родов фигура, и все то, что составляло ее жизнь, в которой явно не хватало чего-то главного, что вселяет в человека радость!
– Я все равно не кормлю грудью, так что ребенку вреда не будет, если мать чуть-чуть выпьет и расслабится. Думаешь, легко целый день дома сидеть, да с пеленками возиться! – повторяла она ежедневно одну и ту же фразу.
        Виктор устал от убеждений и скандалов. Ничего не помогало. Он понимал, что жена стремительно спивается, водил ее к наркологам, отправлял к родным в Харьков на пару недель, надеясь, что она отдохнет от забот и понежится в тепле родительской любви. А сам оставался во время отпуска наедине с ребенком. Однако жена возвращалась еще более недовольной, чем уезжала. Она ревновала Виктора к каждой прохожей девушке на улице, к телефонным звонкам, к придуманным ею любовным сюжетам, которые могли бы происходить в ее отсутствие. Каждая ее вспышка ревности сопровождалась запоем и криками, оскорблениями, упреками и угрозами. Она грозила разводом; манипулировала ребенком, которого он никогда не увидит, если они разведутся; позором, который она устроит ему на работе, и, наконец, когда все аргументы заканчивались, – своим самоубийством.
Однажды ему удалось устроить ее в хороший лечебно-реабилитационный центр. Но она сбежала оттуда, поскольку там не было спиртного и никакой возможности его достать. И уже ничто не могло помешать ей спиться окончательно.
Виктор развелся, и суд доверил ему воспитание дочери, так как больше доверить было некому. Отец бывшей супруги, как выяснилось, тоже давно злоупотреблял спиртным, хоть и не так явно, как дочка. Он умел маскировать свой порок, и до поры до времени о нем мало кто знал из его сослуживцев. Пил он дома вечерами и по выходным, а когда сильно накатывало, жена доставала ему больничный с невинным диагнозом: ее подруга работала участковым врачом и всегда выручала. Организм тестя справлялся с нагрузкой долгие годы. Но к моменту дочкиного развода тесть лежал в больнице с обширным инфарктом. Жена его, теща Виктора, умерла давным-давно от перитонита. Так что, с той стороны надеяться было не на кого. Так Виктор стал отцом-одиночкой. Его маме пришлось оставить на время мужа и все свои заботы, чтобы приехать к сыну в Ленинград: кто-то же должен был возиться с малышкой, пока Витя работал! Для яслей ребенок был еще маловат, с точки зрения бабушки. Да и хорошие ясли найти – не так-то просто.
Но вскоре стало ясно, что самое разумное в такой ситуации – вернуться в Харьков. Рядом – сестра, родители, друзья детства. Да и родные стены, как известно, помогают.
Отец с помощью своих связей нашел ему в Харькове работу. И Виктора просто перевели без прерывания стажа на новое предприятие, где он до сих пор и трудился. Так начался новый и, пожалуй, самые трудный (на тот момент) период его жизни.
Ему, конечно, помогали. Но днем он тяжело работал, потом мчался по магазинам, чтобы купить продукты, а вечерами он оставался наедине с капризной малышкой, которой требовалось все больше и больше внимания. Виктор старался заменить девочке мать. Однако чем больше он жалел ее и чем сильнее было его чувство вины из-за ее полусиротства при живой маме, тем больше дочь капризничала, как будто читала его мысли и проникала в чувства.
Катя росла непослушной, с бесконечными слезливыми обидами. Она не желала самостоятельно играть ни минуты, и, словно требуя компенсации своей ущемленной доли, не оставляла Виктору никакого шанса для отдыха.
Из жизнерадостного парня он превратился в молодого старичка, которому жизнь стала казаться затянувшимся испытанием.
Ему было стыдно просить родителей вечерами оставаться с Катей, тем более, что им приходилось помогать еще и его сестре, которой тоже не повезло с супружеством, и она растила двоих детей в одиночку.
Хотелось любви, семьи и полноценной жизни. Однако сценарий судьбы Виктора, похоже, был написан не самым добрым сценаристом. По крайней мере, сам Виктор именно так и считал.
Мать пыталась знакомить его с какими-то девушками, понимая, что сыну нужна жена, а внучке – если уж не мама, то хотя бы добрая заботливая женская душа. Несколько раз он даже начинал какие-то отношения с мамиными протеже. Но каждый раз замечал, что всем этим женщинам нужен только он сам, но не его дочь. Она раздражала их, была третьей лишней, и ему намекали, что хорошо бы отдать ее на время матери или отправить в пионерский лагерь на все лето.
Жена же его, как ни странно, вообще не проявляла никакого интереса ни к нему, ни к ребенку. И Виктор понял, что дочь его, действительно, — наполовину сирота. Кроме него, она никому не нужна.
С этим пониманием его заинтересованность в отношениях с дамами таяла: он уже знал наизусть, что от него ждут, а предавать своего ребенка Виктор не собирался.
        Он любил дочку и отдавал ей всего себя, но личной жизни у него не только не было, но и, как ему казалось, уже никогда не будет.
Все чаще вспоминал он свою юношескую влюбленность, затем нелепую женитьбу, и иногда хотелось просто завыть от мысли, что ничего уже нельзя изменить!
«Почему», — думал он, — «тогда, в юности, казалось, что влюбленностей может быть, сколько захочешь? Красивые девочки, загадочные улыбки, нехитрые сюжеты, поцелуи ...
Возникало ощущение, что так будет вечно: юность, студенчество, гитары, компании в общаге, и даже романы, если угодно».
        Да, он был тогда, конечно, влюблен в Лену, и, не случись эта нелепая роковая вечеринка с лишней выпивкой и навязчивой девушкой, все могло бы сложиться иначе в его жизни.
И все-таки, несмотря на влюбленность, он тогда до конца не осознавал, что той скамейки, где они с Леной целовались, и тех чувств, которые он испытывал к ней, никогда больше не будет в его жизни ни к одной другой женщине!
За эти годы, конечно, бывали моменты, когда ему казалось, что и он влюбится еще сто раз, и его полюбит не одна. Сюжеты случались, в него кто-то, действительно, влюблялся, да и он увлекался на какое-то время. Но ни разу не испытал он больше ни к кому на свете той нежности и робости, как тогда, в институте, к девочке, которая приревновала его так откровенно на Зинкином дне рождения к первой встречной незнакомке и так наивно пыталась скрыть свои чувства!
        Господи! Как они целовались тогда на скамейке недалеко от метро! Как сидели обнявшись на общежитском подоконнике до утра! Как краснели под строгим осуждающим взглядом коменданта общежития! Как мечтали о поездке в Прибалтику на каникулах! Но он не приехал. Он предал их любовь своим легкомыслием, и вот теперь он сполна расплачивается.
Почему он не понял тогда, что все это было уникальным, бесценным и неповторимым подарком судьбы и что никогда и ни с кем он не испытает больше ничего подобного ? Почему в молодости всегда кажется, что прекрасное мгновение можно сто раз повторить еще в лучшем варианте? И в чем, черт возьми, – волшебство этой девочки?
        Какая-то внутренняя связь, успевшая зародиться между ними еще в институте, но разорванная его женитьбой, осталась в нем, и, видимо, в ней (Виктор вспомнил, как она побледнела при встрече с ним в театре)... Но теперь все это невозможно восстановить, так как она замужем и растит сына.
Тогда, в театре, они незаметно обменялись телефонами, а потом и адресами, и стали общаться. Письма Лена получала на адрес своей подруги, звонки случались редко, но Лена придумывала варианты услышать его голос все чаще и чаще. Виктор несколько раз приезжал в Ленинград, а Лена стала уезжать в командировки. Знал ли отец об их романе давно или все открылось для него только сейчас? Сергею это было неизвестно. Но однажды, как он теперь вспоминал, отец тихим криком предложил жене:
– Уходи! Чего ты ждешь?!
Сергей тогда не придал значения услышанному. Но теперь это все всплыло в памяти, и он ужаснулся от понимания трагедии, которую пришлось пережить его отцу.

Глава 8.


        Лена хотела переписать заново всю историю своей судьбы. Правда, для этого необходимо было разрушить судьбу ее мужа и сына.
Она мучилась и металась, чувствовала себя виноватой, но ничего не могла с собой сделать. Была ли это страсть, которую невозможно преодолеть и которая неизбежно проходит довольно быстро, или же это была та единственная любовь, с которой далеко не каждый встречается в жизни, она не знала. Просто не могла перестать улыбаться, когда думала о Викторе. И в такие минуты на нее посматривали в метро или на улице с некоторым недоумением, поскольку встретить улыбку счастья на лицах советских прохожих в те годы доводилось нечасто.
Лена и Виктор уже поняли, что будут вместе. Вопрос их воссоединения был вопросом времени.
Назрел момент, когда откладывать сложный разговор с сыном стало невозможно. Лена готовила свою речь не один год. Но когда пришло время и нужно было решиться, все заготовленные доводы куда-то улетучивались, и она тихо плакала в ванной комнате. Каждый день она обещала мужу, что завтра соберется духом и все скажет сыну. Но завтра повторялись ее слезы... Наконец отец Сергея не выдержал:
– Мы привыкли выручать друг друга, Лена. Тебе трудно сказать сыну, что ты уходишь. Я постараюсь поговорить с ним сам. Так дальше жить невозможно. Уезжай и доверь это дело мне. Видимо, так будет лучше.

Глава 9.


        Лена постигала контраст двух мужчин, как контраст двух миров. Привыкнув к спокойной, немного даже пресной, жизни с Борисом, где она чувствовала себя царицей, скучающей от мужниной верности и любви, она, наконец, окунулась в долгожданный вулкан страстей. О пресности речь не шла: перец отношений жег воображение, ранил ревностью к прошлым романам и во всю бил тревогу о будущем: несмотря на официально оформленный брак с любимым и его пылкую нежность, Лена ощущала энергию его внутренней независимости от нее. Это было трудно передать словами... Только что он осыпал ее поцелуями, признавался в любви, и ей казалось, что он не сможет без нее прожить и дня. Как они настрадались друг без друга! Какими жертвами оплачен их нынешний союз!
Но через несколько минут Виктор становился почти чужим: он выпускал сигаретный дым в кухонное окно с таким отрешенным видом, словно Лена – не любимая женщина, а соседка по коммунальной кухне, мешавшая ему погрузиться с мир своих переживаний. Она пыталась проследить за его взглядом... Там, за окном, рос клен, уже начавший ронять листья... Она отгадывала, какие ассоциации мог вызвать этот клен в душе Виктора, но не могла найти причину, по которой ее муж отгораживался от нее невидимой стеной после близости. Такие моменты рождали тревогу, неуверенность в себе и пронзительную обиду.
Она когда-то читала, что для многих мужчин близость, пусть даже и с любимой женщиной, – это всегда травма. Маленькая психологическая травма. Ей не хотелось копать глубже, почему это происходит. То ли это – конфликт романтизма с физиологией, в котором романтизм получает пощечину, то ли что-то иное, но Лене казалось, что после каждой близости она теряет частицу Виктора и его любви. Она тяжело переживала это, однако постепенно романтик оживал и хотел ее вновь и вновь, и Лена уговаривала себя, что лучше страдать от капризов и непредсказуемости любимого, чем от унылой предсказуемости нелюбимого, хоть любящего и преданного ей.
Переезжая к Виктору в Харьков, Лена надеялась переманить к себе сына. Она не просто скучала по нему. Она даже представить себе не могла, как на ней отразится разлука. Виктор утешал ее, обещал, что все образуется, но Сережа не только не приехал к ним на каникулы, но и не отвечал на письма и телефонные звонки. Едва улышав голос матери по телефону, он прерывал связь.
Мрачные мысли о возможной потере сына каждый день приземлялись на постель новобрачных, внося свою значимую лепту в их интим. Иногда мысли прилетали прямо к обеденному столу, бесцеремонно усаживаясь на лучшие места и уничтожая аппетит и беспечное настроение. Случались и истерики носительницы мыслей, когда в неравной схватке с ними ее изнеженная родителями, а потом и прежним мужем, душа теряла равновесие, особенно если Виктор в очередной раз «нырял в себя»:
– Сергей никогда не сможет простить меня и общаться со мной, как ни в чем не бывало! Ему, наверное, кажется, что дружба с мной означала бы предательство отца. И хотя Борис, я уверена, никогда не скажет ему ни одного плохого слова обо мне, Сергей сам понял (и еще поймет в будущем), как глубоко я ранила его папу. Я уже не говорю о самом Сергее. Ни он, ни Борис не оправятся от этого удара никогда. Борис больше не женится, я знаю это. А Сергея я.... потеряла!
Виктор невольно злился, когда Лена выплескивала на него свои переживания о сыне: ему казалось, что она упрекает во всем именно его, Виктора. Однажды он не выдержал и, стукнув кулаком по столу, закричал:
– Ты со мной – всего только месяц, а уже – такие сцены! Что будет дальше? Если тебе так невыносимо без своей прежней семьи и ты жалеешь, что ушла от мужа, почему бы тебе не вернуться? Он простит тебя, если любит так, как ты это представляешь себе.
– Я сожалею о потере сына, а не мужа. Но и тот, и другой – не марионетки, которыми можно манипулировать. Они меня не простят. К тому же, я имею несчастье любить тебя. Но если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду завтра же.
Виктор остывал так же быстро, как возгорался. Он приносил извинения, клялся в любви, и Лена понимала, что должна научиться прятать от него свои переживания. Однажды она приехала на неделю в Ленинград и, остановившись у своей матери, много раз пыталась встретиться с Сережей, звонила ему, но, увы, безуспешно.
Лена караулила его у школы после занятий, но Сергей заметил ее и ушел обратно в школу, пока не убедился, что ее уже нет у дверей.
Наконец она попросила Бориса поговорить с сыном, и тот честно пытался склонить Сергея на мир с матерью. Он даже просил его разрешения пригласить маму в гости. Но тот был против этого, а маме своей сказал по телефону, что встречаться с ней он не захочет никогда.
Тогда она приехала к ним неожиданно, без приглашения, и Сергей, не спросив, кто за дверью, просто открыл ее. Он был ошарашен, смущен и взволнован до предела. Внутри все кипело: любовь, ненависть, желание помирить родителей, как будто они только что поссорились из-за какой-то ерунды, потребность все изменить и вернуть маму даже сейчас, потому что, увидев ее, он почувствовал, как сильно он ее любит и всегда любил!
Отец был внешне сдержан, но любезен, он предложил Лене поесть и даже стал суетиться на кухне, поставил чайник на плиту, вытащил сыр, колбасу, достал пельмени из морозилки и стал тараторить о том, что нет ничего к чаю.
Сергей почувствовал нестерпимую жалость к отцу. Он положил свою руку на руку отца, державшую чайник, и произнес весьма язвительно:
– Папа, не суетись, пожалуйста, мы ведь не ждали гостей. А для непрошенных гостей у нас всего достаточно.
– Сергей! Не хами! – строго сказал отец, – Мы сейчас поедим и просто поговорим, как цивилизованные люди.
Взгляд отца умолял о жалости к маме и, может быть, к нему самому, так как видеть Лену убитой было для него невыносимо: он продолжал ее любить, несмотря ни на что.
        Она же пришла ради Сергея. Ей хотелось обнять его, поцеловать и, как прежде, непринужденно поболтать с ним о сотне мелочей. Но ничего не получалось. Он не мог и не хотел быть цивилизованным!
        «Если цивилизованность допускает дружбу с предавшими тебя людьми, то к черту такую цивилизованность!» – думал Сергей и был уверен в своей правоте.
        Он наговорил тогда своей маме множество обидных слов, назвал ее в лицо предателем, заверил, что они с отцом живут счастливее, чем при ней, и она им вовсе не нужна.
– Ты сделала свой выбор?! Променяла родного сына на чужую доченьку, а родного мужа – на какого-то чужого мужика! И что теперь? Ты еще и подружиться хочешь с теми, кого ты предала? Не знаю, как отец, а я тебя никогда не прощу!
Зареванная Лена выскочила из квартиры, хлопнула дверью и умчалась в свою жизнь. Сергей слышал, как вечером отец звонил ей по телефону и обещал в очередной раз, что когда-нибудь сын станет мудрее и сможет ее простить. Потом она уехала себе в Харьков. И больше Сергей о ней почти не слышал.
Ее письма и открытки к новому году и ко дням рождения он читал, когда отец был на работе. Ее фотографии он часто подолгу рассматривал в одиночестве и даже плакал, глядя на те, где они были втроём: он, отец и мама. Он обнимал ее старое платье, оставшееся в их шкафу: ему казалось, что от него по-прежнему пахнет мамиными духами. В этом платье его мама была в тот день, когда они в последний раз вместе ходили на торжество к папиной сестре. Как было хорошо тогда! А он и не подозревал, дурак, что та спокойная, ничем не примечательная жизнь с родителями, – это и было ...счастье.
        Всю свою жизнь Сергей подсознательно боялся оказаться в роли брошенного мужа и отца. Он часто думал о том, почему его папу, такого замечательного человека, променяли на кого-то другого. Он не знал и не хотел знать, что представляет собой Виктор, поскольку был уверен, что лучше его отца на свете никого нет. А если даже и есть, так что с того! Разве нормальные люди ищут лучших, когда уже есть любимые и родные?
Он много размышлял о причинах маминого ухода:
«Вот, мама ушла к тому, кто ее когда-то бросил и предал. А отца, который любил и любит ее больше жизни, она предала из-за предавшего ее....Значит, вряд ли ее отец полюбит кого-то другого, кто влюбился бы в него всей душой... Нет, отец будет страдать из-за мамы....Потому что она его... ранила?»
        Страшная догадка мелькнула в неопытной и наивной душе Сергея:
«Людям нужны раны как катализаторы любви и страсти... А если не хочется ранить, а хочется просто дарить счастье? Тогда что же получается: нет шансов на взаимность?»
        Это открытие казалось жутким и непреодолимым: такова жизнь.
«Жизнь? Или несовершенная человеческая суть? Какая разница! Это – одно и то же», –рассуждал юный философ, но душа его не принимала этого правила:
«А как же все остальные люди? Ведь есть же счастливые пары? Есть! Или там тоже кроется обман? Что же это за тайна? Неужели любят только через боль? А разве нельзя любить любящего тебя? Это – трудно? Нужен особый дар – любить добрых и преданных? И такой дар, наверное, – большая редкость».
Сергей пытался отгадать, каким же станет он сам:
«А вдруг и я – такой же, из большинства? Мазохист? Не может быть!
        Теперь понятно, почему мама ушла к другому: отец слишком откровенно проявлял свою любовь к ней, он относился к ней, как к ребенку, помогал во всем, даже мыл полы дома, чтоб ей было легче, и часто готовил жаркое с мясом и грибами.
После работы и в выходные дни отец подрабатывал дома чертежами для курсовых, чтобы купить маме новое платье или модные сапоги. Он всегда дарил ей цветы, даже в обычные дни, а не только по праздникам. И что? Выходит, нельзя открыто любить и проявлять свои чувства, как отец! Значит, когда ты любишь, тебя не ценят?»
        Максимализм Сергея (смесь натуры и возраста), усиленный семейной драмой, – не принимал компромиссов. Он искал формул, способных объяснить случившуюся трагедию и предотвратить новую, уже в своей жизни...
«Нельзя им показывать своих чувств, вот оно что! Да и любить их едва ли можно», – думал он о женщинах, – «Раз такие правила игры в жизнь, значит нужно выучить эти правила, а не проигрывать главную игру. Уж больно высоки ставки! А лучше всего – постараться ни в кого не влюбляться. Это – самое надёжное».

Глава 10.


        Люся появилась на его горизонте неожиданно. Он уже работал не один год, когда к ним в КБ устроилась чертежницей девчонка. Вскоре выяснилось, что она еще и учится по вечерам в строительном техникуме на последнем курсе.
        Сергей, не избалованный женским вниманием, стал замечать направленные на себя внимательные взгляды новой сотрудницы. И взгляды эти приводили его в смущение. На следующий день, когда он был готов поприветствовать новую сотрудницу, тщательно обдумав дома каждое свое слово, жест и взгляд, Люся его не уже замечала. И его приветствия и приготовленные тексты не находили применения. Сергей начинал искать объяснения переменам ее настроения, ему хотелось снова увидеть ее красивые внимательные глаза, смотрящие с интересом в его сторону. Но Люся больше не баловала его внимаем. Наступил момент, когда Сергей поймал себя на том, что постоянно думает об этой девушке и уже не может обойтись без надежд на более близкое знакомство.
Однажды Люся попросила его о помощи: какие-то проблемы с чертежом. Сергей очень обрадовался. Он, разумеется, помог ей, а это требовало времени. В тот день они задержались на работе допоздна, и Люся не пошла на лекцию в техникум, где брала вечерние классы.
        А потом он проводил ее до дома, и они долго гуляли вокруг ее квартала, не умея распрощаться. Им хотелось говорить и говорить, смеяться и дурачиться. Было действительно здорово и легко.
Люся расспрашивала его обо всем, чем он живет, чем интересуется, о чем мечтает, и, отвечая на ее вопросы, Сергей внутренне ужаснулся от того, что ему нечего рассказывать: работа, работа и еще раз, работа. Он имел пару друзей, иногда они встречались, но это было редко. Он читал книги перед сном или смотрел телевизор. В его жизни не было главного – любви!
Как же он мог так долго не понимать этого! Она спрашивает о его мечтах... Дурочка, наивная, ну, о чем и о ком он может мечтать? Конечно, о ней! Чтобы быть всегда вместе, чтобы видеть ее глаза и слышать ее голос...
Он ничего этого не сказал, но испытал тот самый ток первой влюбленности и озарения, о котором уже, похоже, неприлично говорить, как наверняка подумает искушённый циничный читатель, первая любовь которого давно забылась после не то 17-ой , не то 20-ой вспышки любовей.
        Да, банально для уставших циников. Вечно и неисчерпаемо для поэтов. И уж совершенно уникально для самого человека, влюбленного впервые!
        Все былые теории и готовность отомстить женщинам планеты за рану отца, мгновенно испарились: Сергей влюбился.
Он уволил охрану своего сердца и стал вести себя так же, как когда-то его папа: Сергей выражал свою любовь откровенно и пылко, как диктовал его возраст и темперамент.

        Он прогонял прочь изредка прилетавшие из прошлого тревоги и подозрения, тем более, что вдвоем с Люсей им было удивительно хорошо. Они бродили по ленинградским улицам, держась за руки, сидели на гранитных ступеньках Невы, любовались разведенными мостами... Глаза у Люси горели интересом к жизни, а когда она видела Сергея, он замечал особые огоньки в ее глазах, и Сергей замирал от сознания того, что это именно он включает эти огоньки.
Огромные голубые глаза в сочетании с курносым милым носиком придавали ее лицу детскую наивность и чистоту. Она была похожа на куклу и напоминала о детстве. Сергей в куклы, разумеется, не играл, но часто видел их в детском магазине. Люся была одной из них, только гораздо лучше. Наверное, именно это выражение наивности и привлекло к ней Сергея.
Она была стройненькой, светленькой, озорной, и в то же время, не по годам серьезной. Иногда Сергея даже удивляла ее внезапная взрослость в каких-то практических вопросах, там, где он был всего лишь наивным теоретиком.
        Люся приехала из поселка, который находился недалеко от Ростова на Дону. Она торопилась насладиться Ленинградом. Ей все казалось здесь интересным. Выставки, театры, музеи! Значит, она любила искусство, а это о многом говорило.
        К тому же, она была недотрогой. А такое встречалось уникально редко. Когда Сергей через месяц после начала их романа попытался ее поцеловать, она оттолкнула его и со слезами на глазах произнесла:
– Не ожидала, что ты настолько меня не уважаешь!
Сергей заверил ее в своем уважении, а потом, вздохнув, добавил, что, к несчастью, еще и любит ее. Люся осталась довольна его ответом, но поцелуев не позволяла еще очень долго. Сергей понял, что ему повезло: жениться нужно именно на таких девушках.

Яркая вспышка первой в жизни любви затянула рану, оставшуюся от маминого предательства, покрыв ее нежной розовой корочкой – бинтом времени, и боль почти прошла под мощной анестезией взаимных чувств с любимой. Хотя мамино бегство, конечно же, не имело срока давности в душе Сергея.

Глава 11.


        Пожалуй, словосочетание «медовый месяц» был бы чересчур примитивен и слащав для отношений Лены и Виктора, этих настрадавшихся от разлуки и жизненных перипетий взрослых людей. Однако то, что с ними происходило в Харькове, иначе назвать трудно. Они ведь, в сущности, никогда хорошо не знали друг друга. Юношеская влюбленность была неожиданно и бездумно сброшена вниз с вершины обстоятельств, и вот, взрослая страсть вспыхнула так мощно, что не было никакой возможности постигать друг друга медленно, не спеша.
Еще хорошо, что сестра Виктора, Валя, вошла в его положение, и отправляясь со своими детьми к подруге в Сочи, взяла с собой и племянницу, Катюшу.
        Валя понимала, что брату нужно строить новую семью, а это будет не так-то просто: Катя была девочкой с характером. Пусть хоть первые пару месяцев молодые проведут наедине!
Эти два месяца соединили прошлое и настоящее в, казалось бы, в единое полотно, где нет никаких швов и заплат. Счастье было так велико и ярко, что любые земные доводы и рассуждения о долге и здравомыслии, исходившие от родных и подруг Лены, пытавшихся предотвратить ее уход из семьи, казались ей беспомощными и жалкими. Как страшно подумать, что она могла бы прожить свою жизнь, не испытав этого мощного чувственного удара молнии!
Виктор и Лена стремительно постигали друг друга, пытаясь наверстать упущенные годы. Оба понимали, что с приездом Кати, все станет намного сложнее. Но два месяца промчались, как один миг, и, когда осталось всего пару дней до возвращения дочери Виктора, в душе Лены поселилась настоящая паника: а вдруг отношения с ребенком не сложатся? Лена затаила дыхание...

Глава 12.


        Где-то через полгода после знакомства Люся и Сергей сыграли свадьбу. Отец долго уговаривал его пригласить маму, но Сергей был непреклонен.
– Если позовешь мать, я уйду с собственной свадьбы, обещаю! – Сергей звучал категорично. Он страстно хотел маминого присутствия, но боялся этого, как огня. Боялся, что не выдержит и бросится к ней с упреками и разоблачениями, сорвет торжество, превратив его в судилище. Слишком больно!
        Гостей было мало: Люсина мама, приехавшая на свадьбу издалека (а отец невесты давно умер), родные жениха: папа, тетка, бабушки со стороны отца и мамы (дедушек уже не было на свете), несколько друзей Сергея и тройка ленинградских подруг невесты.
После свадьбы Люся переехала к Сергею. Его отец оставил молодым двухкомнатную квартиру, которую он когда-то получил от своего предприятия, а сам он переехал в комнату к своей матери. Та овдовела пару лет назад и чувствовала себя одиноко. Жить им было тесновато в одной комнате, и Сергей уговаривал отца остаться дома, но тот настоял на своем:
– Молодая семья должна жить отдельно, да и матери будет веселее.
        Медовый месяц молодые провели в Крыму. Загорели, окрепли, приехали счастливые и сразу окунулись в работу. По вечерам звали гостей или сами заглядывали к знакомым, а иногда ходили в кино или в театр.
Прошло полгода, отношения окрепли, и Сергей стал заговаривать с Люсей о детях:
– Хочу, как минимум, двоих: еще одну маленькую Люсеньку и мальчишку, чтобы научить его гонять на велосипеде, кататься на лыжах, драться, если нужно, ну, и просто, завести с ним в будущем мужскую дружбу.
– Зачем же так спешить? Надо пожить для себя, – остужала его пыл молодая жена. И, хоть Сергей оставался не доволен таким ответом, но молчал, надеясь возобновить разговор через пару месяцев.
Однажды один из близких друзей Сергея, Пашка, получил в подарок на день рождения сразу два собрания сочинения Фейхтвангера от двух разведенных родителей. На днях он как-раз был в гостях у Сергея и Люси, они пили шампанское, отмечая ровно полгода со дня их замечательной свадьбы. Там Паша и рассказал о своих книгах и о том, что у него вообще – отличная домашняя библиотека.
– Могу «угостить» хорошими книгами, а могу кое-что и уступить: есть двойные экземпляры.
        Сергей и Люся давно решили собрать библиотеку для себя и будущих детей. Но хорошие книги были дефицитом, поэтому прозвучавшая информация их очень заинтересовала.
После работы Сергей решил забежать к Паше, чтобы порадовать жену каким-то приобретением. Это было бы для нее отличным сюрпризом.
Дозвониться до Паши не удалось: тот жил в коммуналке, и кто-то из соседей, видимо, «висел на телефоне».
        В этой небольшой Пашкиной комнате в центре Питера, на Лиговском проспекте, Сергей нередко оставался ночевать, когда поздно было возвращаться домой после гостей или театров, и соседи отлично знали Сережу.
В дверях он столкнулся с Клавдией Степановной:
– Сереженька! Давно тебя не видела! Заходи, милый! Пашка, вроде, дома, музыка у него слышна, как всегда, на полную катушку. Ты уж поговори с ним, чтоб потише включал! Не молодые мы – грохот такой выдерживать. Ты извини, я тороплюсь в магазин за продуктами: соседка говорит, что болгарский перец «выбросили». Тебе, может, взять чего? Ты не стесняйся!
– Ну, что вы! Не беспокойтесь ! – смутился Сергей и вспомнил, что его мама тоже когда-то занимала несколько очередей сразу, чтобы принести домой дефицитные продукты. Сердце его защемило, как всегда, когда что-то напоминало о маме. Соседка спускалась вниз на лифте, а Сергей стоял уже внутри квартиры. Дверь в комнату Пашки была прикрыта, звучала музыка. Сергей постучал, но никто не отзывался. Видимо, из-за музыки его стука не было слышно.
Неожиданно его взгляд упал на вешалку в прихожей, где рядом с Пашкиной курткой висел плащ, точно такой же, как у его жены. Сердце Сергея бешено заколотилось, и он с силой налег на дверь. Она не была заперта, и Сергей чуть не упал, ввалившись вовнутрь. Его вторжения явно не ожидали: на диване сидел Пашка, слегка прибалдевший от выпивки и от незапланированного поведения гостьи.
Люся позвонила ему пару часов назад и изъявила желание заехать за теми же книгами, по поводу которых, собственно, приехал и Сергей. Ничего себе – собрание сочинений Фейхтвангера! Попробуй достань! А тут вдруг предлагают. Как не отреагировать? Подруги обзавидуются, когда увидят на ее полках такую роскошь. Люся попросила держать это в тайне от Сергея, так как новые книги будут ему сюрпризом. Посмотрев библиотеку хозяина, Люся потребовала горячего чая, потом чего-то покрепче, и вдруг неожиданно попросила Пашу включить музыку:
– Как же ты не умеешь гостей встречать,Пашенька! Чай у тебя надо выпрашивать, угощения – тоже! Ты хоть бы музыку сообразил включить, что ли! Все-таки гость к тебе пришел! Я бы даже сказала, что гостья, если ты сам этого не заметил.
Паша знал, что на свете есть взбалмошные девушки, знал он и о существовании девиц легкого поведения. Но жена его друга, тем более, Сергея, сравнительно недавно отпраздновавшего свадьбу, на которой он гулял в качестве свидетеля, была для него не женщиной, а музейным экспонатом за закрытым стеклом под замком, да с табличкой: «Просьба руками не трогать». Поэтому исходившие от Люди откровенные и дешевые приемы соблазнения не просто удивили его, но и сильно озадачили: он решил, что она подшучивает над ним и не знал, как реагировать. Когда же она прыгнула ему на колени и стала его целовать, он, наконец, понял, что шутки тут ни при чем, и попробовал было ее отстранить, но именно в этот момент ввалился Серега.
Надо сказать, что реакция Сергея вовсе не была типичной для подобной ситуации. Вместо того, чтобы устроить сцену, набить морду Пашке или дать пощечину жене, а может, и совместить оба удовольствия, Сергей начал протирать глаза, словно ослеп от внезапного удара и еще не привык к слепоте. Он стоял на месте, не двигаясь. Люся села рядом с Пашей, поправила прическу, и, закинув ногу на ногу, с вызывающей насмешкой уставилась на мужа, ожидая от него бурю возмущения. В душе Люся, видимо, все-таки нервничала, поскольку вела себя нарочито независимо, словно насмотрелась дешевых фильмов про вульгарных девиц. Она явно не ожидала встретить здесь сегодня мужа.
Сережа протер наконец глаза и убедился, что девушка, только что сидевшая на коленях его друга, была его законной женой.
Как там психологи объясняют реакции организма на стресс, я не знаю, но Сережа вдруг стал истерически смеяться. Он хохотал так, как будто ему рассказали самый смешной анекдот в его жизни! От смеха слезы потекли по его щекам , но он никак не мог остановиться. Люся удивленно посмотрела на мужа и неожиданно почувствовала себя глубоко оскорбленной.
        Над кем он смеялся? Над ней?! Пусть лучше посмеется над собой, остолоп романтичный! Как ловко она его окрутила! Как талантливо разыграла недотрогу и любительницу поэзии! Как влюбила в себя, наконец! Но сейчас ей, конечно, следовало бы быть осторожней, чтобы укрепить свою победу. Однако ничего страшного не случилось, а, может, даже и к лучшему, что так все произошло. Теперь он подаст на развод, и суд обяжет его поделить с ней квартиру. Прописать он ее уже успел, а это – самое главное. Уж она-то не забыла все сделать вовремя и как положено. А это, в сущности, – все, что ей от него было нужно.
Она мечтала иметь ленинградскую прописку? Получила! Подать на развод и разделить имущество... И дело – в шляпе.Теперь у нее будет маленький, но свой уютный уголок в этом прекрасном городе, где никто не станет ее поучать или тискать, как это пытался делать мамин позорный хахаль. Работа – у нее есть, а теперь появится и своя квартира или, на худой конец, комната. «Двушку» они разменяют на комнату и однокомнатную квартиру. Ей, как даме, скорее всего, дадут квартиру.
        Ее выбор пал на Сергея далеко не случайно. Среди ее окружения коренных неженатых питерцев было не так уж много. А Сергей, к тому же, имел квартиру в хорошем районе, хоть и на двоих с отцом. Отец его был временной помехой: он давно сказал, когда она еще впервые к ним в гости приходила, что, если Сергей женится, то вся квартира достанется ему. И действительно, сдержал слово: перебрался к своей матери (бабушке Сережи) в коммунальную комнату, да еще и прописался туда, чтобы, в случае чего, эта комната не пропала. (Мать-то его старенькой уже была). Короче, все совпадало: квартира, ленинградская прописка, статус неженатого, доверчивость и умопомрачительная влюбленность в нее Сергея. Кого-то другого ей, может, и не удалось бы приручить, даже при ее актерских способностях, а этого – проще не бывает: во все верит, как младенец, стихи ему чужие хоть за свои выдавай. Классику читай – до небес вознесет, да еще и сам побежит читать!
В первую брачную ночь, пришлось, конечно, потрудиться, чтоб «девочкой опять оказаться». Пардон за откровенность и натурализм, но даже красные чернила в ход пошли в критический момент. Зато результат каков! Уважение, доверие, и .... прописка!
Было ли ей жаль Сережу? Да с чего бы это? Разве это его заслуга, что он родился в Ленинграде? Разве пережил он то, что пришлось пережить ей, Люсе? Мамаша его ушла к другому... Ай- ай-ай! То же мне, трагедия! Зато она жива! А ее отец – погиб!
        Сергей сам виноват, что он такой злопамятный. Мать мечтает с ним помириться, а он ей душу рвет своими обидами и принципами. А поглядел бы кто, как отец его с ним носится! Как с маленьким ребенком:
«Сереженька! Сынок! Может тебе борща привезти, что бабушка приготовила?» Разве кто-то на свете спросит ее, Люсю, о таком? И потом, почему она, беззащитная девушка, должны жалеть мужика, который по своей натуре – настоящий доверчивый тюфяк! Да, его просто грех не надуть! Она таких презирает.
Вот товарищ его, Пашка, это – другое дело. Этого так просто не возьмешь! Но глазки-то у него загораются, когда на баб смотрит.
«Будет моим! » – еще на свадьбе решила Люся.
        А тут появился шанс: хорошие книги не были бы лишними в ее новой ленинградской квартире. А какие могут быть сомнения в том, что законная жена, да с настоящей пропиской, при разводе получит жилплощадь? Никаких!
        Люся давно уже представляла себя единственной хозяйкой уютной квартирки, которая достанется ей после развода. Иногда она даже мечтательно разглядывала в магазинах красивые абажуры, занавески, мебель и прочие атрибуты домашнего уюта и удобства. Ей нравилось мечтать о том, как она все это развесит и расставит в будущем гнездышке.
Вот и сбываются мечты! Шутка ли: свое жилье в Питере! Это означало, в понимании Люси, полную независимость и самоуважение. Кроме того, это был бы безусловный жизненный успех. Уровень!
И все-таки, искренняя любовь и преданность Сергея рождали в ней некоторое чувство вины за свою тайную корысть, и это вина постепенно переросла в острую неприязнь к мужу. Хотелось любить самой! Но чувств к Сергею у нее, как назло, не было. Сидеть и ждать у моря погоды было не в ее характере. Попробуй дождись совмещения всех благ в одном сюжете: взаимной любви, ленинградской прописки и отдельной квартиры!
Расстаться с Сергеем, не получив площади, было бы глупо и бездарно. Нужно было доиграть до конца. Ее план предусматривал развод и раздел «двушки».
        Конечно, лучше всего было бы подловить на измене самого Сергея и стать жертвой его обмана. Тут и морально все было бы на высшем уровне. И никаких угрызений. Но ожидать такого поведения от влюбленного мужа не приходилось. Хотя попытка провокации была предпринята: Люся специально пару раз приглашала в гости Ритку, бывшую соседку по общаге, славившуюся своей красотой и безнравственностью. Люся все рассчитала:
«Выпьем, посидим, а потом я вспомню, что забыла купить таблетки от головной боли, и выбегу на полчасика. Если повезет, Ритка его успеет обработать до нужной кондиции, от нее еще никто не уворачивался просто так... И тут я неожиданно бесшумно войду... И все! Скандал, возмущения, развод.... И, конечно, раздел всего».
Однако придуманная авантюра с треском провалилась. Ритка разозлилась на весь белый свет, что ее красота дала сбой, а Сергей возмутился, что рядом с Люсей обитают такие, как он выразился, шлюшки. Он потребовал, что Риткиной ноги в их доме больше не было.
Надо же! Верный попался, как назло! Это, конечно, тешило Люсино самолюбие, но одновременно и раздражало. Она стала подумывать о других вариантах развития сюжета будущего расставания...

Глава 13.


        Люсю взбесила странная реакция Сергея на случившееся. Она приготовилась к скандалу, а этот романтичный олух все продолжал хохотать, да так весело, что Пашка тревожно на него посмотрел, потом встал и похлопал по плечу.
– Серега, слышь! Ты чего, а? Я тут ни при чем! Я тебе все объясню... Успокойся, пожалуйста! Но Сергей успокоиться не мог. А Люся с каждой секундой ощущала себя все больше и больше обиженной. Где боль, которая должна была охватить мужа при виде любимой на коленях у друга? Сергей был ей не нужен. Но он-то обязан ее любить и страдать! Это – дело принципа и ее женского самолюбия.
Наконец Сергей перестал смеяться, посмотрел на обитателей комнаты, как на инопланетян, и быстро вышел.
Он поймал такси и вскоре оказался дома. Никаких чувств он не испытывал. Все происходило быстро и автоматически. Он стал абсолютно бесчувственным, как-будто находился под действием сильного наркоза.
Он вытащил чемодан и стал бросать туда Люсины вещи. Вроде не забыл ничего. Теперь надо купить ей билет и посадить ее в поезд. Пусть возвращается в себе домой! Только скорей! Как можно скорей, чтобы уже забыть про нее и никогда не вспоминать! Потом он вымоет пол и все остальное, что могло содержать хоть какие-то Люсины следы и напоминание о ней. Он немедленно тщательно вымоется сам, чтобы отмыться от липкого стыда и позора, который, казалось, намертво к нему приклеился. А дальше – видно будет...
Но тут щелкнул замок, и в квартире появилась Люся.
– Я что-то не поняла, что ты делаешь? – насмешливо спросила она, – Зачем ты сложил мои вещи? Я никуда не собираюсь. Ты свои лучше сложи! Забыл что ли, что я здесь прописана?
Сергей обессиленно сел на диван. Он действительно забыл об этом, так как не рассматривал прописку Люси, как нечто важное в своей жизни. Своей хрестоматийной циничностью сюжет напоминал фарс, и Сергею было не поверить, что главными героями этого дешевого фарса оказался он и его любовь. Он закурил, пытаясь успокоиться, потом долго молчал, а наконец тихо спросил Люсю:
– Скажи мне, когда ты влюбилась в Пашку? Когда это случилось? Скажи! Я постараюсь понять тебя!
        Люся расхохоталась. Мысли ее злобно митинговали:
«Какой он смешной, этот болван! Если люди целуются, то обязательно должны безумно любить друг друга и, конечно же, жениться! Человек, он что, не может уже своим собственным телом распоряжаться по своему усмотрению? Каждый обязан подарить себя только одному человеку на всю жизнь и жрать его однообразные ласки до самой смерти? Иначе общество придумает ему обидные термины и занесет в группу «развратных людей»!
        А сами все они мечтают о том же самом, о свободе и разнообразии, но публично врут и изворачиваются, лицемеры проклятые!»
        Она мгновенно вспомнила всю жизнь до приезда в Ленинград и поняла, что будет сражаться за свое счастье до конца! Да, она имеет право на любые приемы в борьбе: ведь она уже любила однажды всей душой и на века, и что? Ей хватило одного урока, чтобы все понять про эту, так называемую, любовь. Хорошо еще, что она пожалела своего «Ромео» и вымолила у матери обещание не подавать на него в суд. Видно, не успела тогда еще возненавидеть его. Иначе посадили бы подонка, как миленького, ведь Люсе тогда не было еще и 16-ти лет. А как он красиво врал ей о своей любви! Как строил планы и обещал жениться! А потом в «штаны наделал» и уехал из их поселка в неизвестном направлении, и что интересно, даже ни разу не написал ни одного письма. Так что, Люся все поняла про «красивые вечные чувства» на собственной шкуре. Ее ранили, и она имеет право ответить тем же. Для земного равновесия!
«Мужики не стоят любви. Ими надо лишь пользоваться», – так говорила хозяйка квартиры, которую Люся снимала в Питере до замужества. А хозяйка была не глупа и опытна. И все ее высказывания как нельзя точно совпадали с Люсиными собственными выводами о жизни.
Люся немного стала приходить в себя после сегодняшней встряски с непрошенным визитом Сергея. Зевнув, она устало сказала мужу, которого ей было уже не интересно ни воспитывать, ни обманывать:
– Сергей! Нам надо развестись. Избавь меня, пожалуйста, от объяснений, да и себя тоже пожалей! Я сама подам на развод в ближайшие дни. Как ты понимаешь, мне нужна квартира, мне негде жить, и как бы ты к этому ни относился, нам придется делать размен, и я никогда не откажусь от своих прав на площадь. Лучше согласись спокойно на развод и раздел. Иначе я подключу серьезных адвокатов, и будет все намного сложнее для нас обоих. А сейчас я хочу спать! И прошу тебя завтра уехать куда-нибудь на время, пока мы не разменяем квартиру. Иначе, нам будет трудно здесь вдвоем. Хотя, можешь оставаться, если тебе совсем уж некуда идти.

Сергей схватил куртку и, хлопнув дверью, вышел на улицу. Он и сам не мог оставаться с ней под одной крышей. Он еще не успел разлюбить ее, и именно поэтому не мог возненавидеть так, как она того заслуживала.
Его привязанность и любовь к Люсе были такими прочными, что даже события этого дня оказались недостаточными для мгновенного уничтожения всех этих чувств. Сергею нужно было хорошо потрудиться над своей душой, чтобы разрушить накопившуюся в ней нежность к жене. Но душа не хотела делиться на чувства к Люсе и чувства к миру. Поэтому попытки возненавидеть Люсю тут же вызывали ненависть ко всему белому свету, и прежде всего, к себе самому. Жить не хотелось. Было очень больно.
Ехать к отцу – нельзя: у него и так случались сердечные приступы, а такой стресс был бы слишком опасен для него. Да и места там лишнего не нашлось бы даже для раскладушки. Кроме того, у Сергея не было сил ни с кем говорить о случившемся. Он позвонил старому институтскому приятелю из ближайшего автомата и навязался на ночлег. Тот вопросов задавать не стал и велел приезжать.

Глава 14.


        Уезжая из дома, Люся знала, что возвращаться ей будет некуда. Мать, по идее, должна была выйти замуж в ближайшее время за мужика, который, по мнению Люси, явно метил на их квартиру. Мать ничего не замечала и была рада притулиться к мужскому плечу, так как после смерти мужа чувствовала себя совсем одиноко, а особенного внимания мужчин она не удостаивалась.
Люся не знала, куда ей деться от этого мужика: он внушал ей отвращение и страх. Она боялась, что он разрушит ее отношения с мамой, которые и до этого, надо сказать, не были слишком теплыми. Она дружила со своим отцом, а мама никогда ее не понимала.
Мать была строга и требовательна, а отец ласков и великодушен. Он старался защищать ее от строгих материнских придирок и педагогических методик. Он любил побаловать дочь шоколадными конфетами, хотя мать ругалась, что он портит ребенку зубы, но он радовался, видя, как Люся торжественно разворачивает хрустящие фантики и с блаженством кладет в свой детский ротик очередную вкуснятину. Он покупал ей разные строительные конструкторы и машинки, словно Люся была мальчишкой, но самое главное, он часто читал ей сказки и детские стихи, надеясь, что это поможет ей вырасти мечтательной и доброй.
Однако отец рано умер. Люся тогда еще в пятом классе училась. Ей сразу не рассказали о подробностях его неожиданной смерти, но она все-таки узнала о причинах гибели отца от его друга на похоронах, и эти подробности снились ей по ночам долгие годы. Она поняла, что осиротела и что никогда и никто не будет ей роднее и ближе отца. Но ее психика не принимала случившегося: ей казалось, что отец жив и вот-вот вернется. Но он умер, и жизнь Люси остановилась.
        Она все делала механически, ничему не радовалась и не огорчалась. А мама была к ней почти равнодушна и прежде, но после смерти мужа она вообще стала безучастна ко всему и ко всем.
Когда случается непоправимое горе, то, казалось бы, какая разница, как именно оно случилось. Что может быть больнее самой потери родного человека!
Однако даже в смерти важны обстоятельства, и это нужно не только для следователей, но и для родственников, потому что многие люди, потерявшие родных, утешают себя тем, что эта потеря была неизбежной, неминуемой, как, например, страшная болезнь.
        Люди ищут виновных в преждевременной гибели своих близких, потому что виновный – это объект для негодований и емкость для вмещения непереносимой боли потери. А Люся не могла ни на кого обрушить свой протест за смерть отца! Потому что смерть его была результатом его собственной глупости и беспечности. И от этого Люсе было еще больнее.
Ее горе не находило никакого утешения, оно осталось в ней навсегда. Ее папа ушел, не простившись, на один день, и не на войну, а на пикник, но никогда уже не вернулся, а на похоронах соседки шептались:
– Сам виноват!
Люся готова была задушить этих сплетников, ведь ее отец был самым лучшим на свете. Но она понимала, что погиб он действительно глупо. Так глупо, что в голове не укладывалось!
Отец с друзьями отправился на рыбалку. После рыбалки намечался отдых по обычной программе. Вытащили домашнюю закуску, водочку, выпили, в картишки перекинулись. И вот, сильно захотелось спать. Встали-то они рано – рыбу ловить, да еще водки каждый с собой привез. Вот и разморило. Только решили поспать на траве, как полил дождь. А спрятаться негде.
Приехали-то они на автобусе утреннем. А тут жди его под дождем! И потом, до автобуса топать и топать... А дождь с каждой минутой все сильней...
Решили найти себе какое-то временное убежище, да ничего подходящего вокруг не было. Пошли вдоль берега в сторону шоссе в надежде людей встретить, чтоб на машине кто-нибудь до автобуса подбросил, и вдруг заметили в глубине кустов за деревьями сарайчик небольшой, а перед ним – автобус типа минивэна. И никого вокруг.
Ну, сарайчик был на замке таком, что мизинцем любой первоклассник открыть бы смог. И,честно говоря, в нем никаких золотых слитков, как в кино показывают, не оказалось. Там вообще ничего не оказалось, кроме крыши над головой, да инструментов каких-то полуржавых. И еще, удочки в углу стояли, но, правда, был стол со скамейкой, да раскладушка разобранная, как-будто на ней недавно кто-то отдыхал: и подушка и одеяло, – все было в наличии.
Для Робинзона – почти дворец, особенно на случай дождя. И автобус, что перед сараем стоял, тоже не намного роскошней был: ржавый, и явно «пенсионного возраста». И все-таки, жаль, что не их, а чужой, а то на нем, протрезвев немного, хорошо бы домой отправиться!
Мужики восприняли эту находку, как подарок судьбы, и решили дождик в сарае этом переждать. Промокли они, устали, и подумали, что простит их хозяин, уж не убьет, наверное, если они отогреются у него в избушке без спроса. Да, и вообще, неизвестно, где он, хозяин-то.
Через две минуты они уже были внутри сарайчика. На столе опять бутылки появились, да остатки закусочки, что жены им с собой заботливо приготовили. Выпили, закусили, да повторили пару раз, а дождик все льет. Ну, один из них на раскладушку прилег, да тут же отрубился от водки и усталости. Второй на скамейке еле-еле улегся, и тоже заснул, хоть скамейка деревянная была и без подстилок там каких-либо.
А отцу Люсиному и прилечь негде. Постоял он с минуту, и пришла ему мысль в голову его не слишком трезвую, что в сарае места не прибавится, а спать нестерпимо хочется, и не лучше ли на свежем воздухе ночь провести, чем на полу на корточках сидеть! На крючке хозяйская курка висела теплая, большая, а главное, сухая, да чей-то плащ. Взял Люсин папа все это богатство и соорудил себе мировую постель под автобусом: место от дождя не промокло, «крыша» – днище автобусное – в наличие! Плащ – чем не простыня? А куртка сухая – чем не одеяло? Ну, и лег Люсин отец, да тут же и заснул, чему удивляться после стольких бутылок выпитого не приходилось. И вообще, свежий воздух, усталость, – все вместе...
А в это время хозяин сарая и автобуса, Алик, 43-х лет отроду, сидел за праздничным столом километрах в десяти от этого места. Там справляли день рождения его приятеля. Жена приятеля, Таня, спиртное не употребляла (в силу беременности), и было решено, что именно она заедет за Аликом и привезет его к ним в дом, а потом отвезет его назад – в его райскую берлогу, где он по выходным спасался от шумного города и сварливой жены.
        Пусть человек отдохнет нормально, выпьет, не думая о водительских правах и обязанностях!
И вот в разгар гуляния что-то на душе у Алика неспокойно стало: как там автобус? Как это он оставил его на видном месте! Вдруг кто угонит? Он, хоть и старенький, а на ходу, и лучшего пока нет. Нужно было его хоть замаскировать как-то. А он, дурак, не подумал об этом вовремя. Поделился переживаниями с другом. А тот посчитал, что лучше было бы автобус привести сюда, к ним во двор, чтоб « не дергаться»: все перед глазами, уж тут-то не уведут. Жаль, сразу не догадались.
– И вообще, дружище, оставайся ночевать! Выспишься «без задних ног», а завтра трезвенький поедешь, куда захочешь. А сейчас, чтоб спал без волнений, жена моя поможет тебе твой автобус вмиг пригнать.
Татьяна с самым трезвым из выпивавших друзей мужа села в жигули, Алик – с ними, и – вперед! Таня – за рулем, остальные – сзади.
Приехали. Алик передал было ключ от автобуса Тане, но та попросила Алика вывести его на дорогу самому (она боялась проколоть колесо и нести ответ за чужое добро, поскольку вокруг сарая всегда валялись на земле какие-то железяки, деревяшки и черт знает что еще).
Алик оставил друзей в жигулях и пообещал через минуту вывести «старичка» на дорогу. Таня должна была вести автобус, а второй приятель – жигули: он совсем немного выпил и чувствовал себя практически трезвым.
На сарай Алик даже не взглянул. Дверь прикрыта, света там нет, тишина полная, кому он нужен-то, сарай этот!
Двигатель автобуса был приведен в движение, но Люсин папа спал, как убитый. Что произошло в следующий миг, читатель уже понял. Автобус задел все жизненно важные органы спавшего под автобусом отца Люси. Приехавшая скорая помощь не довезла его до больницы: он умер по дороге на руках у врача скорой помощи.
Мгновенно протрезвевший Алик вскоре оказался под следствием.

Глава15.


        Смерть отца, по логике вещей, должна была бы сблизить Люсю с матерью. Но этого не случилось. Люся переживала свое горе одна, без мамы. А та страдала отдельно, ходила в трауре, ни с кем не разговаривала и даже не подходила к дочери. То ли стресс так на ней отразился, то ли еще что, но только она почти перестала замечать окружающих.
Мать ушла в свой мир и закрылась там на замки от всего и всех. На работу она ходила, но дома лежала на диване и даже не включала телевизор. И так длилось два года. Люся училась, готовила нехитрую еду себе и маме, но горе не становилось вчерашним.
Люсе отчаянно не хватало отца. В квартире постоянно висела мрачная тишина. Мать едва ли произносила пару слов за день, а подруги от Люсиной беды как разбежались два года назад, так обратно и не прибегали.
Года через три после случившегося Люсина мама понемногу стала приходить в себя и даже начала встречалась с мужиком, который не упускал возможности прижать Люсю к стенке и потискать, как только его дама зазевается. Жаловаться матери было бесполезно: та бы не поверила и еще Люсю обвинила бы во всех грехах.
Люся удивлялась, как ее мама не замечает всех пороков своего знакомого. Мать радовалась, когда он приходил, и они ужинали за столом в гостиной под светом старого абажура, который когда-то купил Люсин папа. Жизнь понемногу стала возвращаться к матери, она снова научилась улыбаться и стала покупать себе одежду, и Люсе было жаль убивать все ее иллюзии.
«Когда-нибудь он бросит ее, как сломанную старую куклу. Наверное, ему что-то надо от нее, скорее всего, он метит на квартиру», – думала рано повзрослевшая дочка. Но она не смела высказывать вслух свои подозрения.
«Пусть сама разбирается, взрослая уже тетенька!» – проносилось у нее в голове. Люся испытывала к маме то раздражение, то жалость. Но все чаще и чаще обида за свое внутреннее одиночество заполняла ее душу. Никогда ее мама не обнимала ее, не хвалила, не гордилась ею! Люся не знала, что такое материнская любовь! И иногда она с ужасом ловила себя на жутких мыслях о том, что было бы лучше, если бы это несчастье случилось с ее мамой, а не с отцом.
И вдруг, без малого в шестнадцать лет ей вдруг повезло. Стал за ней парень ухаживать. Он был старше Люси на несколько лет, а познакомились они в местном ДК. Она туда пришла в драмкружок, чтоб на артистку потом поступать в Москве или в Ленинграде. Маме ничего не говорила, чтоб не засмеяла. А больше и говорить некому было. Занятия эти были для нее единственной отдушиной в жизни.
«Вот вырасту, стану великой актрисой, и тогда мама поймет, что я талантлива, и сразу меня зауважает, а то смотрит на меня, как на ничтожество. И подруги станут завидовать и жалеть, что дружбу со мной не водили», – мечтала она, – «И вообще, я в Москве останусь жить или в Питере! Назад не вернусь!»
        Люсе казалось, что все ее беды можно упаковать в чемодан и оставить дома под кроватью, а там, куда она приедет, все ее проблемы закончатся. Она никогда нигде не бывала, кроме Ростова на Дону, но по книгам и фильмам знала, что на планете есть счастье! Оно где-то там, далеко, в чужих городах... И жизнь в этих прекрасных городах, конечно же, подарит ей то, чего так не хватало дома.
        Ее новый знакомый работал электриком в том же ДК. Заметив красивую девочку, он почти сразу стал за ней ухаживать. Ну, а дальше все, как у всех: танцы, кино, цветы, поцелуи, признания...
Люся-то хоть красивая, да дикая какая-то была. Всего боялась и относилась с недоверием ко всем на свете. С другими у электрика проблем не случалось. А этой – любовь подавай, да все всерьез! Иначе – никак.
Ну, пришлось пообещать ей, как водится, что женится он на ней и что намерения у него имеются, и все такое. А ему женится-то на кой? Он сам еще ребенок, только что техникум закончил , жизни не видел! Какой из него жених! Да и не нагулялся он еще! Что же это получается: если парень жениться не готов, ему не целоваться и не спать с девушками? Или как? А если он лет в тридцать-сорок женится, тогда до свадьбы ему что делать? В монахи записаться?
А он вот гулять хочет, ну, и чувства испытывать тоже, конечно, не против, но почему обязательно сразу жениться?! Кто это придумал, ну, все эти правила идиотские?
Видит Бог, он плохого не хотел, переживал, что малолетка попалась, опасался проблем, но отказаться не мог! Он берег ее, чтоб не залетела от него, многое делал себе в ущерб, даже презервативы покупал. Но она все равно залетела. И потребовала, чтоб все, как положено, со свадьбой и всеми делами.
Парень подумал пару недель, а потом сказал, что жениться не будет. Хоть убей. – Делай, – говорит, – аборт. Не готов я папой стать! Думал, готов, а теперь понял, что нет.
А в поселке разве такое утаишь! Да и вообще, Люся мечтала стать женой и матерью.
Она жаловаться не стала. Некому было даже рассказать о случившемся, душу облегчить. Матерью-одиночкой стать не захотела, позору не оберешься! Да, и мамаша бы ее, наверное, убила просто.
        Закрылась она в ванной, когда дома никого не было, да снотворного наглоталась, что мать пила от бессонницы. Потом легла в ванну с теплой водой и стала ждать смерти. В кино всегда девушки смерть в ванной встречали. Правда, они вены резали, но ей проще было таблетки проглотить.
А когда она очнулась, то увидела врачей и маму. Мать плакала от счастья, когда дочка открыла глаза. И впервые в жизни Люся почувствовала, что она все-таки любима мамой. Врачи, конечно, про беременность все узнали. Ну, а от них все стало известно и матери.
        Хотела она с зятем несостоявшимся разобраться. Ох, хотела! Но Люся сказала, что он ей больше не нужен, что просит она не унижать ее и с этим подонком не разговаривать. Мама боялась расстроить чудом спасшуюся Люсю и пообещала, что лезть в ее жизнь не станет. Но спросила, как же с ребеночком-то. Может, оставить? Люся даже не ожидала от матери такого. Она уже хотела было решиться на роды. Но доктор категорически заявил свой протест:
– Что вы! Рожать в такой ситуации нельзя! Раз Вы таблетками травились, то что там у Вас родится, одному Богу известно! Может, конечно, и «пронесет», а, может, и урод с двумя головами на свет появится. Своей дочери я бы не позволил так рисковать!
В итоге, Люсе сделали аборт. Из больницы она вышла другим человеком. Яркая вспышка ненависти опалила ее изнутри, разрушив робкие ростки нежности к миру и надежды на счастье и благополучие. Она ненавидела всех! Отца неродившегося ребенка, в первую очередь! Хотя наряду с ненавистью в его адрес в ней продолжала жить привязанность к нему еще долгое время. Возненавидеть его сразу и полностью было сложно. Он был ее первой любовью.
Зато весь остальной мир вызывал в ней отчетливое раздражение и протест. Опять ей мучиться в одной квартире с маминым хахалем – полным ублюдком, не дававшем ей проходу. Смотреть на мужчин ей было до тошноты омерзительно. А как пережить сообщение врача о том, что аборт был сложным, на большом сроке, и, скорее всего, детей у нее больше не будет?!
Мама ее, успокоившись, что Люся выжила, какое-то время была с ней ласкова, а потом опять стала прежней, суровой холодной мамой, такой, от которой хотелось сбежать.
И Люся сбежала! Она уехала в Питер поступать в театральный институт. Экзамены сдавать не пришлось, так как ее не допустили даже ко второму прослушиванию. Она плакала, но решила попробовать поступить на следующий год. Но до следующего года нужно было как-то дожить, и Люся устроилась на курсы маляров, что обеспечило ей койку в общаге. И пошло-поехало.
В театральный она так и не поступила. Зато поняла, что выжить сможет. Сначала она стала маляром, а потом поступила в строительный техникум. Учиться было трудно, но Люся решила, что надеяться ей не на кого, кроме себя самой, и мысленно объявила соревнование успешным маминым и папиным девочкам и мальчикам, которые жили на всем готовом, при полном обожании и поддержке родителей. «Посмотрим, кто окажется в финале первым, я или вы!» – мысленно говорила она с воображаемыми собеседниками, которые задевали ее честолюбие.
А таких было немало: и в самом техникуме, и просто на улице, в метро, где Люся замечала ухоженных, беспечных, шикарно одетых юношей и девиц, которые не ютились в общежитии, как она сама, а жили у себя дома, в отдельных квартирах, и капризно жаловались родителям на любой незначительный жизненный дискомфорт. Ей же приходилось совмещать учебу с работой, и иногда она просто падала от усталости. И все же училась на дневном, а по вечерам подрабатывала. Уроки делала по ночам, явно не досыпая.
Когда осталось учиться один год, Люся перевелась на вечерний: остро нужны были деньги. Мать серьезно заболела, и Люся, при всех своих обидах, не могла бросить маму на произвол судьбы. А надежды на хахаля матери не было никакой: он то появлялся, то пропадал, но мать его всегда прощала. Видимо, от безысходности. Ее былая гордость поросла мхом. Мать не умела достойно нести одиночество.
        Люся знала, что должна обеспечить маму лекарствами, врачами и просто продуктами питания. И она стала искать выход из положения. Вскоре нашлась работа. Так появилась она в строительной организации, где и познакомилась с Сергеем.

Глава 16.


        Новая работа существенно изменила ее жизнь. Появились первые приличные деньги и нормальный коллектив, да и перспективы ... Люся тут же покинула свое общежитие, где стало невыносимо от шума и музыки. Она сняла комнату в коммунальной квартире у одной бабули, которая в одной комнате жила сама, а вторую, дочкину, решила сдать. Хотя там имелись и другие жильцы: квартира была многосемейной.
Хозяйка оказалась вдовой со стажем, и, судя по всему, успела хлебнуть немало горя в жизни. Баба Вера, как называла ее Люся, тоже когда-то приехала из провинции, так что, Люсины чувства и цели были ей более чем понятны. Много за комнату она не брала, район Люсю вполне устраивал, как и близость к метро, и она решила выкроить сумму на улучшение условий своего проживания.
Собственная дочь бабы Веры не очень-то позволяла матери собой руководить, как Люся уловила «между строк» в обрывках телефонных бесед ее хозяйки с дочерью, да и из рассказов самой хозяйки. Да, в любом случае, дочь давно выскочила замуж и уехала с мужем на Север, где тот работал. Так что, неизраходованные материнские чувства хозяйка квартиры с радостью обрушила на Люсю.
        В обмен, от Люси ничего особенного не требовалось, кроме игры в поддавки, как сама она мысленно называла свои отношения с хозяйкой:
        «Она меня жизни учит, а я делаю вид, что без ее поучений тут же пропаду».
Но несмотря на Люсину иронию, она и заметить не успела, как привыкла к заботливым бабкиным предостережениям на все жизненные темы, как необходимы ей стали их вечерние посиделки на кухне, и даже незлобливое бабкино ворчание по разным поводам стало восприниматься Люсей как необходимый атрибут домашнего очага и уюта.
Баба-Вера была натурой непростой. В ней как-то удивительно уживались нежность и заботливость к «своим » с непримиримой жестокостью к «чужим».
«Своих» от «чужих» отделяли порой случайные обстоятельства, которые бабушка воспринимала как незыблемую данность судьбы, и безжалостно, почти как на войне, относилась с чужакам. Люсе повезло: она сразу попала в «свои».
        Мир врагов и друзей в душе бабули был черно-белого цвета. Даже Люсе иногда становилось не по себе, когда ее добрая заботливая хозяйка вдруг резко менялась, если перед ней появлялся кто-то непонятный, или, по мнению хозяйки, опасный. Сюда же, к чужим, относились и очень преуспевающие. Баба Вера испытывала нежность и любовь к тем, кому хуже, чем ей самой. Что-то в душе не давало ей возможности простить более удачливых и обласканных жизнью. И вот, когда такой человек оказывался поблизости, баба Вера умела срочно найти объяснения его успехам его же жуткими пороками. Любое достоинство не понравившейся ей личности (а таких было большинство!) тут же подозрительно рассматривалось при помощи особого микроскопа. Он представлял собой опытный прищуренный глаз умудренной жизнью хозяйки комнаты.
И укрыться от такого взгляда не смог бы никто: баба Вера точно знала, что быть просто хорошим человеком невозможно. Хорошим можно казаться, когда это очень нужно. «Своих» она не разоблачала.
Однако так случилось, что эта низенькая полная дама, крашеная шатенка непонятного возраста, с почти горбатой спиной, в байковом зеленом застиранном халате, в вечных бигудях и стоптанных тапках, стала для Люси единственной родственницей и советчицей в опасной игре за жизненный успех.
Как-то за вечерним чаем Люся рассказала бабе Вере всю свою жизнь, а заодно выложила и грустные перспективы возвращения домой, если в Питере ей ничего не отколется.
Баба Вера тут же решила помочь Люсеньке пробиться к удаче.
– Удача всегда рядом с нами, девонька, только не каждый может ее разглядеть! – изрекла хозяйка и открыла своей квартирантке тайны биографий своих многих деревенских подружек, которые когда-то повыскакивали замуж за питерских женихов и с тех пор живут припеваючи.
– В чем, собственно, трагедия? – не понимала баба Вера, – С твоей-то внешностью удачно выйти замуж – раз плюнуть! А роман с ленинградцем, имеющим свое жилье – это почти полное решение проблем.
Люся с нежностью и грустью смотрела на домашнего идеолога и думала о том, что любви в ее, Люсиной, жизни, наверное, уже не будет. А баба Вера настаивала на деловом подходе к браку и твердила, что «все эти вздохи и ахи» никуда от Люси не убегут.
        – Окрути какого-нибудь романтика в очках, что тебе стоит! Получится самой влюбиться, слава Богу! А не получится – так, может, еще и лучше: хоть квартира останется. Разменяешь! А потом найдешь себе и любовь, и морковь!

Сначала эта идея казалась Люсе чересчур циничной и мало реальной, но когда она увидела влюбленные глаза Сергея и представила себе близкую перспективу вернуться после окончания техникума домой, туда, где она была так несчастна, она сразу вспомнила все наставления своей хозяюшки и поняла, что это, действительно, – ее единственный шанс.
Маме своей она и так поможет посылками, лекарствами и деньгами. Сиделок наймет, в конце концов, если уж до этого дойдет. Но самой возвращаться домой не просто не хотелось. Одна эта мысль вызывала ужас в Люсиной душе. Общежитие ей больше не полагалось, а к бабе Вере должны были вернуться дочь и зять, у них там какой-то контракт заканчивался. Люся понимала, что второй такой бабы Веры найти не получится, а снять отдельную квартиру ей будет не по карману. Ну, а что такое жизнь в коммуналке, Люся уже познала на себе: да если б не баба Вера, ее бы давно заклевали соседи, алкаш и старая дева противная! Нужно было срочно что-то придумать. Но ничего не приходило в голову.
Когда Сергей впервые появился в ее жизни и ошеломил своей заботой и любовью, Люся честно попробовала отыскать в своей душе намеки на взаимное чувство.
Попытки провалились. Сергей нравился ей как-то теоретически: симпатичный, положительный, выгодный жених, не глупый, не жадный, не наглый и такой влюбленный! Но душа ее почему-то молчала. А чуть позже появилось и раздражение: он искал в ней те чувства, которых она не могла ему дать, он искал в ней качества, которых в ней никогда не было, он принимал ее за человека, которым она никогда не являлась. Фактически он любил не ее, а кого-то другого, но в ее внешнем облике.
Практический ум и интуиция нарисовали Люсе тот внутренний женский облик, который придумал Сергей. Ей оставалось только его отыграть. Или гордо уйти в сторону. Был еще третий вариант – проявить себя, естественную Люсю. Но она подсознательно чувствовала, что та, придуманная Сергеем Люся, и она, настоящая, – слишком разные женщины. Вряд ли открытие реальной Люси сохранило бы их отношения. Тем более, что Люся влюблена не была. И чем больше требовала она от себя чувств в адрес Сергея, тем меньше их находила. Наконец пришлось признаться себе в том, что Сергея она не любит.
Баба Вера «выходила из берегов», внушая своей подопечной, к которой она тоже прикипела, что такими шансами бросаются только редкие дуры. И второй удачи судьба может ей никогда не послать.
– Ну, выйдешь замуж за него, что, убудет от тебя? Он-то тебя любит и боготворит! Может, еще и стерпится? И если нет, так разойдетесь. Но уйдешь ты не пустая, а с жильем. Об этом позаботиться с умом надо и заранее все оформить, чтобы потом – ни сучка, ни задоринки ...

Глава 17.


        Когда Сергей выскочил из квартиры на ночь глядя, Люся испытала облегчение, и ей захотелось больше никогда его не видеть. Ей уже почти удалось убедить себя в том, что не Сергей, и именно она – жертва жизненных обстоятельств, а он заслужил все то, что получил. Он полюбил не ее, а придуманную им (правда, не без ее помощи) женщину! Он не потрудился узнать ее, Люсю. А узнав, еще неизвестно, как отнесся бы к ее естеству. А, может, она, настоящая Люся, намного лучше, чем та, которую он придумал? Но ему «не потянуть» настоящую Люсю, с ее болью, тяжелым прошлым, амбициями, раненой душой! Ему же все стерильное и хрустальное подавай... Со стихами и наивностью.... А наивной она была очень давно. Поломала жизнь ее наивность! Так что, извините все, кого это не устраивает.
Люся скинула придуманный образ, как пропотевшую одежду, и ей стало легче: можно было не кривляться в чужом костюме, который стал ее сковывать.
Но оставшись «голой», она растерялась: новую роль она себе еще не придумала, а прежняя Люська, одинокая, никем не любимая озлобленная хищница, уже не соответствовала собственным представлениям Люси о себе самой – ленинградской замужней даме, обожаемой и желанной.
Люся испытывала злость на Сергея за то, что он был живым укором и свидетелем ее подлости: как она ни уговаривала себя, что во всем права, но в глубине души понимала, что совершила подлость. И сейчас, наедине с собой, она работала над уничтожением чувства вины и гадливости к своему поступку. А для этого нужно было срочно придумать Сергею какую-то другую вину. Это было для нее в данный момент важнее всего – возненавидеть свою жертву. Сережино присутствие мешало это сделать. «Проблема теперь будет еще и в том, что с ним придется каждый день встречаться на работе. А пусть сам уходит! Ему легче будет новую работу найти, чем мне. У него – высшее образование, да и вообще, он все-таки – мужик. И тылы имеются: родители. А когда-нибудь ему еще и комната от бабки достанется! Не вечно же ей жить... Поди нажилась уже и счастье познала. А я-то – молодая, а уже вон сколько всего пережила! А удачи что-то пока не видно на горизонте. Помочь мне некому. Одна я на свете. Вот и вынуждена сама пробиваться. Кто мне судья?» – выстраивала она внутреннюю защиту.
Когда же после случившегося она увидела Сергея дома, где все напоминало о недавней еще идиллии, ей стало не по себе. Она выгоняла его из его собственной квартиры! Сделать его негодяем никак не получалось. Он просто раздражал ее, и приходилось с ним расстаться. И, конечно, срочно нужна его квартира, жить-то где-то надо. Она шла к этой цели и почти пришла. Но ее близкая победа была сильно омрачена этими дурацкими угрызениями совести.
«Это все потому, что я – хороший человек», – думала она, – «Была бы я сволочью, совесть бы меня не мучила. Да кто меня оценит! Все собой заняты. Каждый себя героем считает или жертвой. А что толку в достоинствах Сергея, если мне с ним скучно? Так скучно, что выть хочется от его правильности!»
Сергей выглядел безумным, собирая ее вещи, он был не в себе, глаза его блестели, руки дрожали. На секунду ей стало жаль его.
Но пока новая волна жалости не подступила к горлу спазмом, нужно как можно быстрее пройти по запланированному пути: развод, квартира, свобода, и новый роман, где ей будет не так скучно, по крайней мере!
С другой стороны, пока случится новый роман, пройдет время. И тут Люся вдруг поняла, что одной ей невыносимо плохо: хоть Сергея она никогда не любила, но успела полюбить дары его любви. Как быстро человек привыкает к ощущению своей нужности!
Теперь она приобретала жилье и независимость, но в душе ее поселялась некая пустота, и это чувство было неприятным открытием. То, что до встречи с Сергеем, она жила никем не замечаемой и не любимой, давно забылось и растопилось теплом его заботливых любящих глаз и поступков.
И вдруг прежняя неприкаянность и «никому-ненужность», как навязчивая птица из прошлого, резко ворвалась к ней в душу и громко закаркала. Это вовсе не прибавляло любви к Сергею, но нарушало ее собственное внутреннее равновесие.
Пусть не Сергей, но кто-то другой поклоняется ей и боготворит ее, вместо Сергея! Она вдруг ощутила нетерпение! Уже сегодня, прямо сейчас ей хотелось мужского внимания и тепла, заботливых глаз и объятий. Она так привыкла ко всему этому, что даже не подумала, что будет так сложно прожить один день в своей прежней роли безликого и никем не любимого существа.
Пашка, конечно, был бы прекрасным кандидатом на роль возлюбленного. Но он исчез. Да, он рванул в тот день вслед за Сергеем на улицу, пытаясь остановить его и что-то ему объяснить. На Люсю он даже не взглянул. Просто выскочил, как ошпаренный.
Она не стала ждать. Не знала, на что нарвется, и не желала рисковать. Просто надела плащ, вышла из квартиры, захлопнув дверь, села в лифт, и, еще не успев нажать на кнопку, услышала, как Паша вернулся и стал звонить в дверь: он, видимо, забыл ключ.
Люся ожидала, что Паша тут же ей позвонит: как-никак, такая женщина сама проявила к нему откровенный интерес! Но Паша не позвонил. По крайней мере, пока. А ей очень хотелось бы услышать его голос.
Интересно, как Паша отнесется к ее поступку? Она ведь разрушила жизнь его друга! Он может подумать, что она просто – стерва. Жаль, если она потеряет его! К тому же, никакая она не стерва.
Судьба Люси играла без правил. Почему же маленькая беззащитная Люся должна соблюдать правила? Она тоже имеет право на свое женское счастье. Она – одна на целом свете. Наедине с вселенной, с несправедливостью жизни, и наконец, с багажом нелегких испытаний. Не каждый в ее возрасте столько пережил. Так неужели она не имеет право постоять за себя, пусть даже, немного потолкаться, борясь за свою удачу? Ведь все знают, что удача капризна, и она идет в направлении света. Вот Люся и старается осветить фонариком дорогу, по которой, скорее всего, удача направится к ней. Только и всего.
И потом, есть мужчины, которые дарят своим любимым то, что им больше всего необходимо, причем, дарят просто так, без всяких обязательств вечной любви и вечных отношений. А ей, Люсе, больше всего нужна квартира! Сергей получит комнату, а потом еще и бабушкину площадь, и он снова поменяет все это на отдельную квартиру. А Люсина квартирка в поселке даже после смерти ее матери никого не спасет: эта глухомань уж слишком несопоставима для обмена даже на собачью конуру в Питере.
В конце концов, никто не знает, что она никогда не любила Сергея. Может, она ошиблась? Думала, что любит, но позже поняла, что нет. Что ж ей теперь, всю жизнь лицемерить?

        Через неделю Люся подала на развод, но, не зная тонкостей закона, на всякий случай, решила сделать Сергея виновной стороной и указала следующую причину: он был ей не верен (она якобы застала его в объятиях незнакомки у них в квартире).
Суд развел их без особых проблем, так как детьми они не обзавелись, и оба активно хотели расторгнуть брак.
А вот квартиру Сергей отдавать не торопился. Он ходил к адвокатам, тратил сумасшедшие деньги, но результат был всегда один и тот же: адвокаты дружно объясняли ему, что, несмотря на коварство его жены, закон на ее стороне, и квартиру придется разменять. Ему даже советовали самому искать варианты размена, чтобы не попасть в жуткую коммуналку с огромным количеством жильцов, которую подберет ему супруга.
Сергей снял комнату и был вынужден поменять работу, чтобы не встречаться с бывшей женой. Его отец, узнав о случившемся, все-таки получил инфаркт, чего больше всего на свете опасался Сережа. От мамы Сергей все это держал в тайне и просил отца ничего ей не рассказывать.
А Люся времени не теряла: она активно искала размен. Сергей понимал, что ему она найдет жуткую комнату, а себе однокомнатную квартиру. Отказаться он мог два или три раза, а потом – его принудительное согласие на размен было ей обеспечено. Заниматься поиском вариантов размена он просто не мог физически: с ним что-то случилось. Он едва работал, потом приходит в свою съёмную комнату и ложился, как древний обессиленный старик. Он понимал, что фактически уже потерял квартиру и ему вскоре придется жить в какой-то «дыре» со множеством соседей и одним туалетом на всех, как живут миллионы советских мучеников. Но эта потеря была ничем по сравнению с той внутренней болью, которую он ничем не мог снять: он продолжать любить свою бывшую жену несмотря ни на что. Он уже готов был оставить ей квартиру без всякого боя, если это сделает ее счастливой, но в ее глазах отчетливо читалось насмешливое презрение к нему. Те самые озорные огоньки, которые вспыхивали в ней, как ему казалось, от влюбленности, и в которые он когда-то так влюбился, теперь загорались совсем иначе – это были огни злого азарта: отнять, захватить и посмеяться.
        Как его отец радовался когда-то получению этой «двушки»! Как много воспоминаний связано с ней! И вот теперь его сын привел в дом аферистку, которая выбросит вон из этой самой квартиры сына и всю прошлую жизнь, которая когда-то там протекала.

Глава 18.


        И тут на помощь примчался Пашка. Он давно уже «крутился под ногами» и клялся, что не виновен ни в чем. В конце концов, Сергей ему поверил. Он знал Пашку много лет и был к нему сильно привязан. К тому же, Паша в деталях рассказал про тот злополучный вечер и явно готов был на все, чтобы заклеймить Люсю и спасти дружбу с Сергеем.
Похоже, Люся действительно повела себя в тот вечер, у Паши дома, самым бесстыжим образом, как настоящая аферистка и дешевка, которой захотелось одноразовой новизны. Сергей понял, что на месте Пашки мог оказаться любой другой из его знакомых.
        Он стыдился своей слепоты. Влюбленность – это и есть утрата реального мироощущения, замена явного на воображаемое. Своебразная форма помешательства, возведенная поэтами на пьедестал душевной недосягаемости. Так что, нечего комплексовать. Влюбился – ослеп, разлюбил – прозрел. Но жить стало не интересно. Пашка старался помочь Сергею сохранить квартиру и душевное равновесие. Ни то, и другое сделать не удавалось.
        Почти ежедневно у Паши в комнате велись беседы, строились планы. Но Сергей все глубже уходил в депрессию, а его квартира – в чужие коварные руки. В каких только юридических кабинетах они ни побывали! Все напрасно: размен предотвратить не получалось.
        Наконец Паша написал в какую-то газету статью про квартирный сюжет Сергея и Люси. Статья выражала озабоченность на тему нашего закона, который благоприятствует аферисткам – люсям и оставляют честных граждан в беспомощном положении. Редакция газеты направила журналиста разобраться, а тот связался с судом и с разными адвокатами. Журналист попался молодой, амбициозный, азартный. Он стучался во все двери. В итоге, нашелся один опытный преподаватель права, практикующий частным образом, который увидел в обсуждаемом законе всего одну «царапинку». Она почему-то не привлекла ничье внимание до этого:
        «...Прописка в результате брака с целью создания семьи».
Сергей сидел перед волшебным адвокатом с благоговением, а тот объяснял:
– Слушайте меня внимательно! У вас есть только один шанс сохранить квартиру. Один-единственный. И, перейдя на «ты», продолжил:
– Если ты, парень, смог бы доказать, что у твоей супруги изначально не было цели создать семью, то тогда квартира – твоя! Остальное я и мои коллеги сделаем без проблем!
– Но как же я могу это доказать?
– Ищи доказательства, где хочешь, но найди их!
Сергей понял, что задача эта нереальная: Люся разыграет такую страсть, что суд зарыдает. Но опять же Пашка предложил выход.
Выход был с душком, но другого не предвиделось. Пашка решил разыграть роман с Люсей и вызвать ее доверие. Отсюда открывалась перспектива получить ее добрачный план от нее самой.
        А пока роман будет развиваться, нужно было найти еще одну ветку доказательств Люсиного добрачного умысла отобрать чужую квартиру.
Пашка напомнил Сергею, что Люся долгое время снимала комнату в коммунальной квартире, пока не вышла за него замуж.
– Ну и что из этого? – не понял Сергей.
– А то, что там могут быть люди, с которыми она откровенничала. И кто знает, вдруг она уже тогда выражала там кому-то свои планы отнять у тебя квартиру!
Пашка заметил, как судорога свела шею Сергея и он обнял свою шею рукой, чтобы уменьшить боль.
– Серега! Я понимаю, что тебе тяжело все это пережить, но раз такое случилось, надо спасать хотя бы квартиру! Ты что, в коммуналку захотел?! Да, и вообще, даже если у тебя десять таких квартир было бы, да просто из принципа надо было бы бороться! Разве можно допустить, чтобы на твоих чувствах цинично катались на заднице, как на ледяной горке?
Сергей механически кивнул и тускло произнес:
– Я готов бороться за квартиру. Что надо делать?
– Я помню, ты говорил, что там девочка какая-то была , что тебе глазки строила на кухне? Помнишь?
– Ну, была! И что?
– А то, что надо с ней поговорить. Вызвать на улицу , пригласить в кафе, угостить и выудить, что ей известно про добрачные Люськины намерения. Чувствую я, многое нам откроется оттуда!
– Нет, Пашка, я не смогу...
– Черт бы тебя побрал, Серега! Как с тобой тяжело! Ну, давай хотя бы номер телефона и имя той девицы, чтоб я мог с ней связаться.
Сергей помялся и хотел уже что-то возразить, но Паша посмотрел на него так, что стало ясно: возразить, значит потерять Пашкино союзничество. И Сергей дал телефон и имя девушки, которая всегда завистливо смотрела на Люсю, когда Сергей бывал у них в гостях. А однажды Люся даже сказала ему со смехом:
– Помнишь мою соседку, страшненькую такую, полную, рыжую? Так она, похоже, втюрилась в тебя! Баба Вера сказала, что плакала она потом, когда мы ушли, почему ты в меня влюбился, а не в нее. Говорила, что ради тебя она свою жизнь бы отдала. Нужна тебе ее жизнь, Сереженька? – Люся веселилась от души и праздновала свой женский триумф.
Через час Пашка звонил из автомата по указанному телефону Наташе, тайно влюбленной в Сергея.
– Добрый день! Я – Паша, приятель Сергея – мужа вашей бывшей соседки Люси. Помните такую?
– А, что, собственно, случилось? В чем дело-то? – голос звучал боязливо, но заинтересованно.
– Наташенька, я не хотел бы по телефону это обсуждать, но при личной встрече я расскажу вам много интересного. Вы любите котлеты по-киевски? Тогда я приглашаю вас в ресторан «Нева» , где мы все обсудим. Ну, так как?
Наташа согласилась приехать через два часа. Паша встретил ее у метро «Площадь Восстания» с букетом гвоздик, предложил прогуляться до ресторана, взял под руку и почувствовал, насколько бедная девушка польщена и заинтригована. В этом ресторане у Пашки был знакомый швейцар и официант. Поэтому все свои встречи он назначал именно здесь.
Официант поставил цветы в вазочку, предложил меню. Наташа нервничала и стеснялась заказывать. Тогда Пашка проявил галантность:
– Вы не против, если я закажу вам все то же самое, что и себе? Доверитесь моему вкусу?
        Девушка утвердительно кивнула. Вскоре официант уже нес на подносе холодные закуски : салаты, грибочки, колбаску и красное вино.
Паша считал, что для успеха дела, нужно потратиться и морально, и материально. Сергей совал ему деньги, но Пашка не взял. Он невольно чувствовал себя виноватым, так как именно в его комнате и на его коленях Сергей увидел Люсю, после чего все и закрутилось.
Подождав, когда Наташа немного закусит и расслабится после бокала вина, Пашка выбрал момент между холодными закусками и ожиданием котлет по-киевски и рассказал ей все, как есть. Завершил он рассказ просьбой вспомнить, нет ли у нее каких-либо фактов или чего-то такого, что могло бы помочь Сергею в этом деле.
Сначала Наташа спросила, почему сам Сергей к ней не обратился. Но когда Паша ответил, что Сережа тяжело заболел от переживаний и стрессов, что он едва ли ходит на работу, собирается взять больничный, Наташа расплакалась, стала сморкаться и попросила сигарету. Было видно, что Сергея она не забыла.
Выкурив сигарету, она заговорчески прошептала:
– Я не раз слышала, как баба Вера уговаривала Люську выйти замуж за Сергея, а Люся говорила, что она его совсем не любит. Баба Вера кричала на нее! Тут Наташа обнаружила редкий актерский талант, да и отличную память, выдав монолог бабы Веры с уникально достоверными интонациями и приведя, как уверяла исполнительница, практически дословный текст:
« Ну, ищи свою любовь, давай-давай! Только скоро дочка моя с зятем с Севера возвращаются, я тебя из комнаты-то выгоню, будешь искать себе другое жилье. У меня-то тебе хорошо! Как с родной вожусь! Где ты такое еще найдешь? И супчиком угощу, и совет дам, и утешу... Попадешь к сволочам, каких большинство, вспомнишь тогда про бабу Веру! Ишь ты! Любовь ей подавай!
Слушай, дочка, я жизнь знаю: с любовью и без нее, все одно наплачешься. Замужество – не праздник. Ну, если без него никак нельзя, так хоть чтоб толк от этого был какой-то: квартира, прописка, база материальная. Это – основа! А любови ваши приходят и уходят. Вот что остается? Хрен собачий! Горечь на душе, безотцовщина и куча забот на одиноких женских плечах. Так вот, нужно всегда быть готовой к тому, что муж твой может или на сторону переметнуться, или помереть, но это еще – не самое плохое! Хотя как посмотреть... От живого хоть алименты можно урвать. А с мертвого уже вряд ли. Зато не так душе обидно, ежели мужик просто помер. Вот хуже для гонора женского, когда он к подруге ушел. Душа-то кипит, аж перекипает! Так и заболеть не долго...А мужчина всегда, в любой момент, может в другую влюбиться, причем, хорошо, если не в самую близкую подругу, что, ох, как часто бывает!
        Так, коли жизнь такова, нужно ушами-то не хлопать, а мужа выбирать с умом. Чтоб когда он отвалит, у тебя на руках, помимо детей и проблем, еще что-то оставалось. Главное, запомни, девонька: прописка, жилье и деньги!
А любовь и потом искать можно, когда будешь в шелковом халате на диване в собственной квартире валяться и телевизор смотреть! Поняла, глупая? Упустишь этот шанс, другого такого может и не быть. Отмучайся с полгодика, а потом поссоришься, и ... на развод, а квартиру-то и поделят! Только с пропиской не тяни! Все чтоб по уму, поняла?»
Пашка не мог выдержать этой исповеди и перебил Наташу возмущенным возгласом:
– Что же ты такую подлость-то покрыла? Как могла промолчать и не сказать Сереже?! Ты же к нему хорошо, вроде, относилась! – Пашка задохнулся от негодования.
Тут уж Наташа не промолчала:
– А кто бы мне поверил? Да, меня бы на смех подняли! Тот же Сергей. Я ведь – не красавица, как Люська ваша! А вдруг я просто все это сочинила бы? Да, тут и сомневаться не приходится: никто бы не поверил! И еще меня бы обвинили в клевете на честных людей из подлой зависти. Так что, не надо меня позорить! Ваш Сергей даже не смотрел в мою сторону, сквозь зубы здоровался, ему Люська дорога была. Разве я могла ему, по уши влюбленному, такое про нее сказать?
Пашка немного остыл, и попросил Наташу все это написать на бумаге к завтрашнему дню, а их разговор сохранить в великой тайне, иначе Сергей погибнет.
Спросил также, придет ли она в суд, если понадобиться подтвердить все рассказанное там при свидетелях. Наташа согласилась. Пашка сказал, что завтра встретит ее после работы на Невском проспекте там же, где сегодня. Попробуют зайти к адвокату и заверить ее письмо, если можно это сделать. Пашка ведь – не адвокат вовсе. Но он чувствовал, что чем больше бумаг и подписей, чем лучше для дела.
Они молча допили кофе, и вдруг Наташа вскрикнула:
– Вспомнила! Как же я могла забыть такое! У бабы Веры в комнате хранится набор ложек, вилок и ножей из чистого серебра. Дорогая вещь! Старинная! Этот набор – свадебный подарок родителям Сергея на их свадьбу. Они его берегли, не пользовались, чтобы он дожил до свадьбы Сергея. Так вот, Люське с Сергеем этот набор на свадьбу его отец подарил. Сказал, что мы с матерью не стали его трогать, уж больно шикарный! Решили поберечь до твоей свадьбы, сынок. Пусть он послужит вам и вашим будущим деткам! – Люська все это бабе Вере на кухне рассказывала, а я услышала. Так вот, Люська решила, что после развода ей набор этот может и не достаться, мало ли, как там сложится! Поэтому перед свадебным путешествием она принесла его бабе Вере и сказала:
– Храни, баба Вера, я потом заберу, когда разведусь с ним, а то неизвестно, кому достанется, ему или мне. А набор такой я сама себе никогда не куплю: ни одной зарплаты не хватит.
И баба Вера ее похвалила, сказала, что наконец-то она поумнела. Потом, правда, Сергей заметил пропажу и долго пытался найти эту коробку, но Люся выразила такое расстройство по поводу случившегося, что Сережа ее долго утешал. А она вскоре « вспомнила » , что к ним приходили рабочие ванную комнату ремонтировать, а она все по их просьбам бегала. То тряпку им принеси, то попить дай, тот еще чего, и, видимо, кто-то из них серебро и увел. Люся даже попросила Сережу проверить, не пропало ли еще что.
Пашка спросил девушку, сможет ли она забрать набор из комнаты бабы Веры для суда. Та обещала попробовать, хотя это очень сложно и опасно: баба Вера дверь свою закрывает, даже когда в душ идет мыться. Тогда Пашка велел ей набор не трогать, пока он не даст особую команду, иначе можно вспугнуть всех подонков.
Когда прощались, Паша сказал ей, что при необходимости она может позвонить Сергею домой, если что-то срочное нужно сообщить, и вручил Сережин телефон.
– Он будет предупрежден, что у тебя есть его телефон.
        Наташа не смогла скрыть удовольствия и покраснела. Паша еще раз предупредил ее о необходимости все это держать в строжайшей тайне. Наташа обиженно буркнула:
– Я не болтлива! А с вами согласилась встретиться только ради Сергея, а не ради ваших котлет по-киевски. Хотя спасибо за угощения, все было очень вкусно.
Пашка засмеялся, поймал попутку и проводил Наташу до дома.

Глава 19.


        Катя была старше Сергея на целых три года. Когда Лена впервые появилась в ее жизни, Кате было уже восемнадцать лет. Она училась в медицинском училище, слыла красоткой, и, судя по многим откровенным фактам, не нуждалась в посещении лектория о физической близости мужчины и женщины. Парень, с которым она встречалась в тот момент, был у нее не первым и не вторым. Это Лене рассказал Виктор.
Катя иногда приходила ночевать домой, но в основном, она жила у Леши, как звали ее нового ухажера. Отец Алексея был военным, семье приходилось часто переезжать с места на место. Но повзрослевший Леша отвоевал, наконец, себе право доучиться в техникуме, и родители позволили ему на время остаться в родном городе без надзора взрослых. А мама поехала вслед за отцом в Грузию, куда отправило его начальство. Виктор болезненно относился к подробностям личной жизни дочери. Он старался внушать себе самые невероятные вещи, хотя дураком никогда не был. Он, например, хотел верить в то, что Катя еще девственница, несмотря на двух прошлых кавалеров и одного настоящего, у которого она проживала. Он считал, что они спят в разных комнатах, хотя ему этого никто не говорил. И все, что могло бы уничтожить эту нелепую, в данной ситуации, веру, Виктор отметал. Он не задавал дочери вопросов, боясь получить честные ответы, которые ему было бы не по силам принять. А дочь, поняв чувства отца, подыгрывала ему, оберегая его от правды. Ей, конечно, хотелось порой поделиться с кем-то своими личными переживаниями. Но мать ее давно спилась, и Катя с ней сто лет не виделась. Отец для откровений был не годен: он самоустранился, спрятавшись в какую-то скорлупу иллюзий. Поэтому Катя иногда советовалась с подругами по училищу и бывшей одноклассницей, как постигать мужчин и все, что с ними связано.
Тетка, сестра отца, была доброй и Катю почти не раздражала. Но рассказывать ей о своих тайнах было бы глупо: тут же донесет отцу, а потом скажет, что это был ее долг. Однако Катя с радостью приняла приглашение тетки поехать на пару месяцев с ней и ее детьми в Сочи, тем более, что с Лехой Катя накануне разругалась, и к тому же, к отцу должна была приехать его новая жена. Катя не торопилась знакомиться с мачехой.
        Нет, она, конечно, была рада, что отец не будет больше таким несчастным.
Особенно, как это бывало раньше, когда она убегала в гости к друзьям, а он один оставался по вечерам дома. Но с другой стороны, момент для появления в их квартире какой-то чужой тетки, имеющей права на чувства ее родного отца, был выбран явно неудачно. Вот если бы она, Катя, все еще жила с Лешей у него дома, тогда ее бы мало волновало, кого привел себе отец. А так, конечно, все значительно осложняется...
Тем временем сама мачеха жутко волновалась и с трепетом готовилась к встрече с Катей.

– Зря ты так нервничаешь, женушка! Не съест тебя моя Катюха, вот увидишь, – успокаивал Виктор Лену, – Катя давно хотела найти мне добрую жену, чтобы я не был таким одиноким. Ей больно отца оставлять одного на все выходные в пустой квартире с телевизором и сигаретами. Она у меня – совестливая и чуткая. Я чувствую: вы понравитесь друг другу.
– Витя, а какие блюда – Катины любимые?
– Хочешь войти к ней в душу со стороны желудка? Так это же к нам, к мужчинам, относится! Помнишь? Путь к сердцу мужчины лежит...
– Скажу по секрету одному тебе: это ко всем относится в равной степени. Так что, все-таки Катя любит из еды?
– Грибной суп и домашние пельмени: моя мама приучила. Она часто ее к себе забирала, когда Катька маленькой была, да и сейчас подкармливает. Бабушка есть бабушка!
– А я умею такие вкусные пельмени делать! Да и суп грибной тоже...
– Значит, Катька тебе не страшна! – Виктор чмокнул жену в щеку и ушел во двор покурить, а Лена представила себе общее застолье, дымящиеся пельмени, салаты на столе, и подумала о том, что же ест ее Сережа, чем он-то питается? Ведь Борис все время на работе... Вот бы и Сережку накормить грибным супчиком, да его любимым фаршированным перцем!...
А с Катей она найдет общий язык, просто не может не найти. Ведь это же – Витина кровиночка.

Глава 20.


        А между тем, Пашка планировал интригу с обольщением Люси. Дело было тонким и опасным: Люся не была глупышкой. Действовать следовало осторожно.
Пашка вызвал ее на встречу, которую он назначил в далеком и нейтральной районе. Они сидели в кафе. Люся бросала на него томные взгляды, что помогало Пашке включиться в игру.
– Знаешь ли ты, что еще на вашей свадьбе я влюбился в тебя, но не смел проявить даже намеком свои чувства. Жена друга – это святое! Но сейчас, когда ваша семья уже разрушена, я имею моральное право на любовь и счастье с тобой, если ты, конечно, чувствуешь то же, что и я. Ведь не я – виновник краха вашего супружества. А значит, я перед Сергеем чист. Все эти недели я думал о тебе, скучал, и наконец, понял, не смогу справиться с этим наваждением в одиночку. Вот и решил поговорить с тобой.
Люся не могла скрыть удовольствия от его слов. Она раскраснелась и почувствовала вновь, как важно для нее ощущение быть кем-то обожаемой.
– Ну, и как там твой дружок? Я имею в виду моего бывшего, который умчался в ночь и до сих пор не понятно, где находится. Я, разумеется, рада, что он не мелькает у меня перед глазами, но я его не выгоняла, он сам отвалил. Ну, так как? Вы общаетесь?
– Люся! Сергей не только не желает со мной общаться, но и не дает мне шансов оправдаться.
– Узнаю своего бывшего! Он злопамятен и занудлив. И, насколько я его знаю, ты теперь – его враг навсегда. Если он мать родную не простил за то, что она ушла к любимому человеку и оставила его, заметь, вовсе не на улице, а с преданным отцом, на всем готовом, в прекрасной квартире, да уже и не маленького вовсе, то уж того, кто его жену соблазнил, он точно не простит. Можешь даже не надеяться!
– Да, я это уже понял, хотя мне трудно это душой принять. Я ведь, Люся, тебя не соблазнял только по двум причинам: во-первых, жена друга – это не женщина для нормального мужика, а во-вторых, я и предположить не мог бы, что у меня есть шансы тебе понравиться. Так что, я перед Серегой не провинился. Я ничего не предпринимал, чтобы ваши отношения испортились или прервались.
– Если я правильно поняла, ты претендуешь на святого? Так ведь? Только я , Паша, – не святая. Я, хоть и была ему женой, но все-таки – женой, а не рабыней. Я имею право на флирт и на свое время, отдельное от него и его компании. Это – раз! А во-вторых, если мне с ним стало плохо, почему я должна притворяться, что все прекрасно? Так что, думай, как хочешь, но мне тоже себя упрекать не в чем!
– Да, я и не думал тебя обвинять! Просто на душе тяжело, вот и рассуждаю вслух, пытаюсь себя убедить, что никто ни в чем не виноват, просто так случается, что хорошее иногда заканчивается у одних и переходит к другим....
– Ну, ладно, Пашка! Мне пора. С жильем у меня проблема: я ведь – не ленинградка, если ты помнишь. И мне от бабушек или дедушек в этом городе ни квартир, ни прочих благ ждать не приходится. И друзей у меня здесь, в принципе, нет! Так, девчонки знакомые... Ничего серьезного. Так что, рассчитывать я могу в этой жизни только на себя. Не знаю, что ты подумаешь и как отнесешься к этому, но я квартиру Сергея буду разменивать. Мне на улице под мостом жить почему-то не хочется. Так что, если тебе мой моральный облик не по вкусу, то не криви душой, прощайся поскорее и уходи, ухажер!
– Если меня что-то и не устраивает, так это – твой тон и сарказм. Чем, извините, заслужил?
Я – не прокурор, не судья и не из службы нравственных оценок. Мне и Серегу жаль, и тебя я понимаю. Жить-то тебе где-то нужно! И потом, ты все-таки – законная жена. Так что, я далек от мысли кого-то осуждать. Это – ваши дела. Скажу только, что настоящий мужик при разводе сам жене бывшей жилье оставит, тем более, если ей некуда идти. А что касается друзей, то знай: есть у тебя друг. И это – никто другой, как твой покорный слуга.
Люся с интересом и недоверием взглянула на Пашу, словно взвешивая степень искренности его слов. Пашкины глаза смотрели на нее с обожанием. Она немного успокоилась и тихо произнесла:
– Ну, ладно, не злись, я тебя не хотела обидеть, просто я тоже – на нервах, как ты понимаешь. А Сергей твой сказал по телефону, что за квартиру будет бороться. Вот тебе и настоящий мужик!
Помолчали..... Решили выйти из кафе. Прошли молча целый квартал, держась за руки. – Тогда получается, что встречаться нам сейчас крайне опасно, и даже эта встреча – риск. Пока все не решится с разделом квартиры, наши отношения должны уйти в подполье, – тревожно сказал Паша.
– При чем тут квартира? – не поняла Люся.
– Ну, как же? Возлюбленный – друг мужа! Вот он – умысел нарочно развестись, чтобы забрать квартиру, ну, и так далее.
Люся возразила, что сначала она вышла замуж, а потом уже увлеклась Пашей, так что, его опасения напрасны. На это Паша заявил:
– Мы с тобой все нюансы законов не знаем и не можем знать: для этого нужно не просто образование юридическое иметь, но и огромный опыт работы. К тому же, как доказать, что мы с тобой никогда прежде знакомы не были? Презумпция невиновности у нас работает с точностью до наоборот, все это знают. Вот и получается, что я – в коммуналке живу, ты жила в общаге, Серега – единственный, кто квартиру имел.
Теперь далее: у нас с тобой – роман через 6 месяцев после вашей свадьбы, и ты срочно разводишься. А главное, тут же подаешь на раздел площади. Соседи мои подтвердят, что видели тебя у меня.Ты улавливаешь, как это со стороны выглядит? Даже звонить мне по телефону для тебя небезопасно, так как телефоны могут прослушивать судебные инстанции, если Сергей подсуетился и что-то предпринял неординарное.
Люся сначала усмехнулась, так как считала, что Сергей – беспомощный и наивный. Что он может придумать в такой ситуации?
Но Пашка заверил Люсю, что друг отца Сергея – сильный адвокат, и он-то придумает все, что угодно. Этот друг семьи имеет большие связи и огромный опыт. Так что, если Люся будет вести себя беспечно и недооценивать противника, то может потерять квартиру совсем! Лучше им быть осторожными.
– Паша, а тебя не мучает совесть, что ты помогаешь мне советами отсудить часть квартиры своего друга?
– Да нет же! В душе я остаюсь ему другом. И вовсе не выступаю против него. Я просто пытаюсь взглянуть на эту историю нейтральными глазами. Больше ничего!
– Ну, и как оно, нейтральными глазами смотрится?
Пашка заметил напряжение Люси. Он помолчал минуту, а затем медленно произнес:
– Не получается нейтральными глазами! Хоть Серега и порвал со мной, а я все еще думаю о том, чтобы ему было хорошо. Если ты на улице останешься, он до конца своих дней будет страдать и жалеть о том, что не по-мужски поступил. Вот и получается, что я и о нем думаю. Но и ты для меня – не прохожая тетенька! И если ты тоже будешь переживать, что квартиру Сереги разделила, то и тебе это чувство вины может жизнь испортить. Вот я и растерялся.
Может, не будешь трогать его квартиру? Плевать на нее! Не хочу торопить события, но если все сложится, мы с тобой, Люся, свою семью создадим. Моя комната плюс доплата, – вот тебе и квартира опять отдельная.
– Ну, знаешь, у тебя мнение меняется каждые пять минут! Ты определись, а потом уже высказывайся.
– Я определился уже. Ты, Люся, – та женщина, которая мне очень нужна. Я не хочу морализаторством заниматься. Я просто испугался за тебя, чтобы ты потом себя не корила. Ты ведь добрая! А если всерьез говорить, так мужик знал, когда прописывал, что никто ему вечной любви не обещает. Разводы всегда возможны: и чувства проходят, и отношения портятся... Так что, извини, Сергей, не повезло тебе. Но и не трагедия: я ведь не помер в коммуналке! И он не помрет!
Паша нравился Люсе все больше с каждой минутой. И было страшно разочаровать его неосторожным высказыванием . Он такой совестливый! Она раньше тоже такой была, но теперь поумнела. Теперь ее на эти сантименты не купишь. Покрасоваться в диалоге с мужиком – это одно, а всю жизнь в дерьме жить за эти полчаса или час красивой роли, – это,извините, не для нее. Так что, лучше промолчать о своих истинных чувствах и мыслях, но все сделать по-своему, а кому не нравится, пусть катится.
        Люся лукавила даже перед собой: она была не готова потерять Пашкину заинтересованность в ней. Она волновалась, чтобы соответствовать его стандартам прекрасной дамы. Но если бы жизнь поставила жесткий ультиматум, – Паша или квартира, – Люся бы даже не задумалась на одну секунду: квартира – это навсегда, и это – редкий, а, может, и единственный шанс! А Паша.... да, он ей очень нравится, но мужиков может быть еще много. Голова у Люси, слава Богу, была на месте. И вообще, так много эмоций за один вечер! Люся почувствовала жуткую усталость, а это с ней случалось редко.
– Пашка, я устала сегодня, и мне голова болит. Причем, сильно. Пожалуй, мне пора домой. Спасибо тебе за этот вечер! – Люся действительно выглядела уставшей.
– Проводишь меня? – нежно спросила Люся и интригующе улыбнулась. Многое было в этой улыбке, но Паша не спешил радоваться перспективе напроситься на чашечку ... возможного удовольствия:
– Да, я бы мечтал об этом! Но раз ты поставила цель разменять и отсудить квартиру, нас никто не должен видеть вдвоем. Пойми ты это! Шутки в сторону: вопрос серьезный. Я тебе такси поймаю.
Пашка вытащил из кармана коробочку и протянул Люсе. Там оказались маленькие золотые сережки с нежными круглыми жемчужинами. Люся покраснела от удовольствия. Она была польщена. Пашка смущенно посмотрел на нее.
– Знаешь, как только я тебя увидел в первый раз, сразу понял, что ты должна была бы стать моей женой, а не его. Но Сереге всегда везло больше. Похоже, судьба подслушала мои мысли и дала нам с тобой шанс.
Люся! Если у нас все взаимно, а к Сереге у тебя прошли чувства, то хоть и жаль его, конечно, но нам-то зачем отказываться друг от друга! Я, Люся, тебя ждать буду, пока все уляжется. Мне не важно, есть у тебя жилье или нет. Но, если я правильно понял, это важно тебе самой! Так что, нужно подождать с развитием нашего романа. И, честно говоря, Серегу жаль. Он потом-то успокоится, а сразу про нас узнать ему обидно было бы, ну, представь сама!
– Жалостливый ты, мой! – полушутя сказала Люся. Она смотрела на Пашку и думала, что он, конечно, хитрит, утверждая, что ему квартира не нужна. Но, с другой стороны, не только из-за одной квартиры он тут речи распускает: Люся чувствовала, что она действительно ему сильно нравится. Женщин трудно в этом обмануть. Пашка был красив и выглядел мужественным. С таким не стыдно прийти в любое общество. Девки от зависти умрут, если она в свой поселок с ним приедет когда-нибудь. Так что, все складывалось как нельзя лучше, она даже и не мечтала о таком!
Стемнело, и пора было прощаться. Пашка поймал такси, расплатился с водителем и нежно чмокнул Люсю в щёчку.
– Важно, чтобы соседи у твоего дома не заметили никаких провожатых.
Люся кокетливо произнесла:
– Так как же мы с тобой общаться-то будем, конспиратор?
– Люся! Ты зря веселишься, дорогая моя! Я тебе не зря говорю, что Серегин адвокат хитроумен ! А я почти уверен, что именно он будет вести это дело. Он мог и телефон на прослушку поставить. Без проблем! Так что, если что передать нужно, я тебе напишу письмо или записку перешлю, а ты уж, будь добра, потом избавься от моих посланий. Хорошо? Я найду варианты, как тебя увидеть. Потерпи, Люсенька! Все у нас будет!
Люся засмеялась.
– Ты , Паша, детективов перечитал, дружище! – весело сказала она.
– Пусть лучше мы в детективов сыграем, чем в идиотов. Береженого, сама знаешь...
И Люся вдруг посерьезнела.
« Какой он все-таки предусмотрительный и осторожный, этот парень. С ним я не пропаду», – подумала она.

Глава 21.


        В принципе, папина жена произвела на Катю хорошее впечатление. Да и готовила она здорово, а это так приятно!
– Повезло папуле моему, Танюха! – делилась она с подружкой, – Лучше любого ресторана кормежка, да и вообще, эта Лена – фигуристая и моложавая бабенка, скажу я тебе. И по характеру, вроде, ничего. На стерву не похожа. Старается мне угодить, аж смешно наблюдать! Боится потерять мое расположение. Значит, отца любит.
– Ты, смотри, дистанцию с ней держи, да и вообще, построже будь, пока она тебя воспитывать не начала, – наставляла Татьяна, прошедшая за свою недолгую жизнь школу отношений с тремя отчимами.
– Ты за меня не переживай, подруга! Никто меня не обидит. Я сама, кого хочешь, обижу, если что... Я тебе – не золушка: мной мачеха не покомандует! – храбрилась Катя, но необъяснимая тревога посещала ее все чаще и чаще: а любит ли ее, Катю, отец так же крепко, как любил прежде?
        Однако Лена окружила девушку теплотой и вниманием, и та немного успокоилась.
Лена искренне старалась подружиться с ней. Это было не только желанием разума укрепить свою позицию в новой семьей. Это было и чувством сострадания к трудной Катиной судьбе, и ноющей болью собственного вынужденно прерванного (пусть и по ее вине) материнства, и попросту нежностью к молодой девушке, несущей в себе Витины черты...

        Когда Катюша бывала в настроении, они с Леной подолгу рассматривали журналы мод, бегали по магазинам в поисках модных тряпок, и, как две подружки-ровесницы, рассуждали о жизни...
        Только вот найти работу у Лены пока не получалось. Но Катя успокаивала ее:
– Что вы так рветесь на работу, не понимаю я! Отец достаточно зарабатывает. Вы дома вон сколько всего делаете! Это что, не работа! А кто же нас кормить так вкусно будет?
Лена таяла от Катиных слов, благодарно обнимала ее, но работу искать продолжала: не хотелось ей окончательно превращаться в домохозяйку.
        Наконец ей удалось уговорить себя не психовать из-за временного отсутствия работы: если подвернется что-то подходящее, тогда, конечно... А если нет, то ничего страшного, если она немного осмотрится на новом месте: незнакомый город, психологическое напряжение в новой семье, – все это требовало определенного периода адаптации.
        Все это очень непросто – совмещать романтику семейной жизни с кастрюлями.
Судьба отняла у них с Виктором тот бесценный период встреч под луной, ожиданий друг друга у дверей метро, бессонные ночи воспоминаний о вчерашних поцелуях в парадном, мечты и гадания о чувствах в свой адрес! Все это было в далекой жизни, длилось совсем недолго и привело не в лоно супружества с любимым человеком, а к двум случайным и несчастливым свадьбам, последствия которых нельзя было аннулировать: имелись убитые и раненые, пострадавшие и виновники, но главное, невинные жертвы – дети.
Лена жила одновременно в двух мирах.
Виктор и его дочь были реальностью настоящего.
Прежний любящий ее муж и родной сын заполняли собой одновременно пространство воспоминаний о прошлом счастье и тревог о будущем сына и его отношении к ней. Кроме того, энергетическое ощущение себя рядом с сыном и бывшим мужем в настоящем времени не покидало ее ни на минуту.
Да, она мысленно продолжала жить в своей ленинградской семье. Когда они с Виктором ссорились, она закрывалась в ванной и тихо плакала, вспоминая Бориса. Потом она закрывалась в маленькой комнате и начинала жаловаться своему дневнику, поскольку большего доверия, чем он, у нее не вызывал никто:
«Борис бы никогда не повысил на меня голоса. Он никогда не смотрел на меня так оценивающе: для него я всегда была самой лучшей на свете. И разве это нормально, что Виктор подчеркивает всем своим поведением, что Катя – это главная дама его жизни, родная кровь, а жена... Жен может быть много. Нет, он, конечно, этого не произносил. Но я слышала его невысказанные мысли».
А сегодня у Катюши, в очередной раз, какое-то нервозное состояние. Она хлопает дверьми, не смотрит в глаза и отвечает на вопросы «сквозь зубы». Лена попыталась ее расспросить, не случилось ли чего и нужна ли какая-то помощь, но Катя огрызнулась в ответ и ушла в свою комнату.
Лена подумала, что обижаться на девочку было бы бездарно и мелочно: наверное, что-то на личном фронте не ладится. Она решила прогуляться и разогнать тоску, а заодно дать Кате возможность побыть одной: это иногда так важно!
        Вернулась она в прекрасном настроении. Весна! Предчувствие доброго и долгожданного захлестнуло Лену, как в раннем детстве. Ей остро захотелось радости. Какой именно, она не знала, но что-то хорошее витало в воздухе и должно было непременно визуализироваться.
Она купила арбуз и мороженое, разогрела ужин, и стала звать к столу своих домочадцев. Они смотрели телевизионный фильм и одновременно сосредоточенно ели арбуз. Одну половину Лена убрала в холодильник, а вторую нарезала аккуратными ломтиками и подала на стол.
Катя не проронила ни слова за целый вечер, и в гостиной повисла тягостная гнетущая атмосфера. Виктор не пытался ничего исправить, и Лена окончательно растерялась.
        Вдруг Катя метнулась к холодильнику, вытащила половинку арбуза, хотя нарезанных ломтиков оставалось еще очень много, и большой ложкой стала скоблить арбуз, выгребая из его сердцевины самое сочное и спелое. Она выразительно и нарочито выделывала все это, явно позируя и наблюдая боковым зрением за реакцией папы и мачехи.
        Витя мрачно молчал. Лена, взяв себя в руки, попробовала осторожно попросить Катю переключиться на ломтики. Однако Катя ничего ей не ответила и продолжила истязание арбуза. Лена вопросительно взглянула на мужа. Тот с вызовом ответил на ее молчаливый вопрос:
– Вот лично мне для дочери ничего не жаль. А тебе? Вот скажи на милость, для тебя что, –жизненно важно, если она съест эту половинку? Да на здоровье! Ешь, доченька! – При чем тут жаль или не жаль? Речь ведь – о другом: о неуважении к окружающим. Ведь каждому хочется арбуз из сердцевины. Однако все считаются с тем фактом, что они – не одни.
Катя громко засмеялась и весело посмотрела на отца. Он ответил улыбкой на ее взгляд, и Лена почувствовала себя оскорбленной: они смеялись не то над ней, не то – над ее воспитанием. Они выглядели единой командой, заговорщиками, которые объявили ей свой протест. А она... Она почувствовал себя чужой теткой, злой мачехой, которая провинилась и должна понести наказание. Но в чем ее вина? И против чего они протестуют? О чем они говорили, пока она гуляла? Неужели Катя на нее жаловалась?
«Какой же он дурак! – вспыхнула Лена, – «Нужно быть большим дураком, чтобы так избаловать дочь, а потом еще и поощрять ее хамские выходки».
        Лены вышла из-за стола и закрылась в комнате.
Катя ликовала. Как легко заводится ее новая мамаша! Просто прелесть! Значит выжить ее из их дома будет не так-то трудно.
Кате хотелось прежнего всепоглощающего внимания отца. Но появился конкурент – другая женщина. Катя дурой не была и головой все понимала. Но в душе ее все чаще и чаще загоралась невольная обида: она замечала нежные взгляды отца, направленные на Лену, его рассеянное внимание к ней самой – его родной дочери, и самое главное, жутко раздражали закрывавшиеся на ночь двери их спальни. Она, Катя, шла в свою комнату, в пустую постель, а ее отец в это время ласкал ее мачеху!
Катя не могла понять, почему именно, но ей это было крайне неприятно. У нее, молодой красавицы, ничего не получалось с личной жизнью. А эта баба, с явными признаками увядания, смогла получить любовь и преданность такого человека, как ее отец! Катя даже попыталась обидеться на отца за свою маму, которую по всем законам и правилам ему надлежало ласкать вместо мачехи. Но, к счастью, она вовремя вспомнила , что мама ее – уже давным-давно перестала быть объектом мужского внимания вообще.
        Утром отец убегал на работу, Катя – в училище, а Лена осталась дома одна: она еще не успела полностью сориентироваться на новом месте.
Когда Катя возвращалась с занятий, отца еще не было, и Лена приглашала ее пообедать вдвоем.
Кате хотелось к чему-то придраться. Причин для ссор не было. Но Катя была творческой. Оставшись с отцом вдвоем, она всегда рассказывала ему о «провинностях» своей мачехи. Вот, например, Лена попросила ее вымыть посуду, хотя могла бы это сделать и сама, тем более, что у нее, у Кати, полно уроков, а мачеха нигде не работает и не учится.
        Она жаловалась отцу на попытки Лены заставить ее убирать квартиру, чего раньше Кате делать не приходилось: все дома выполнял отец или бабушка.
И наконец, Катя обнаружила покупки Лены – дорогой свитер и куртку, которые та собиралась отослать Сергею в подарок на день рождения. Сергей подарки от мамы не принимал, отчего Лена жутко страдала. Но Борис, отчаявшись уговорить сына простить мать, дарил все эти подарки Сергею от своего имени, по просьбе Лены.
– Пусть он даже не знает, что это – от меня, но мне приятно сознание того, что на нем –вещи, которые я ему с любовью выбрала, – делилась она с бывшим мужем своими горькими мыслями.
Борис утешал ее в трудные минуты, и обещал, что когда-нибудь сын с ней обязательно помирится.
Виктор тоже старался относиться с пониманием к переживаниям жены. Еще бы! Ведь именно ради него она оставила сына и мужа.
А вот Катя, оставаясь с отцом наедине, стала устраивать скандалы почти ежедневно. Стоило Лене уйти за покупками, как Катя взрывалась негодованием:
– Интересное кино получается, папуля! Я в прошлом месяце просила тебя купить мне новые сапоги, так ты сказал, что денег нет. Для меня, значит, денег нет. А куртки и свитера покупать дорогущие для ее сына у тебя деньги есть? Она, при этом, еще и не работает. Здорово устроилась! Я не позволю никому дурить моего отца! Почему ты ей веришь? Ей твоя зарплата нужна, а не ты! И вообще, я тут подумала... Это какая нормальная женщина родного сына бросит, не говоря уж о муже, чтобы свое личное счастье устроить! Какой эгоисткой нужно быть! Страшное дело! А, представь, она завтра еще в кого-то влюбится, ну, просто задумайся! Что ей помешает бросить тебя? А меня уж и подавно. Кто я ей? Помеха для личного счастья. Странно, что ты ничего не замечаешь...
– Почему? Я очень даже замечаю, как ты меня стараешься накрутить против Лены. А еще я замечаю, что она из кожи вон лезет, чтобы с тобой подружиться, а ты палки в колеса вставляешь на каждом шагу. А еще говорила, что желаешь мне счастья! Эх, ты... доченька... Добрее надо быть...
– Добрее?! Золушкой стать? Значит, по твоему, я – злая? Спасибо! Не знала, что ты так хорошо думаешь обо мне. Ну, тогда и я скажу все, что думаю:
«Нет у нее права мне замечания делать! А она, тихоня-тихоней, вся такая из себя интеллигентная, а все норовит меня переделать на свой лад. То арбуз я ем не как положено, то посуду я мыть должна. А, между прочим, там всего одна моя тарелка и чашка были грязными, а все остальное – ее и твоя посуда, что еще от завтрака осталась. Что же получается? Она меня нарочно ждет, не моет посуду? Так что ли? Вот, Катя из училища вернется, ей всю раковину с грязной посудой и вымыть будет в радость. Пап! А чем это она сама все утро занималась, интересно бы узнать? А я, между прочим, даже знаю... Она мужу своему бывшему часами письма пишет километровые. Что смотришь удивленно? Я однажды успела немного прочитать, когда она по телефону разговаривала в своей комнате и думала, что еще из училища не пришла, а письмо на кухонном столе осталось. Ничего я не шпионю. Я ради тебя стараюсь. Вдруг она двойную игру намечает? Чай попить на своей кухне я имею право? Отлично! Ну, я все письмо, конечно, не успела прочитать. Но пару фраз запомнила:
«Борис, дорогой! Ты всегда был и остаешься моим самым близким другом. Мне очень не хватает тебя и Сергея...» , – ну, что, достаточно? Или еще процитировать? С ними ей тебя не хватало, а с тобой ей не хватает их! Может,ей пора гарем открывать с несколькими мужьями? А?
Виктор вспыхнул, накричал на дочь, но от ее слов о письмах Лены остался неприятный осадок. Он не ревновал, но болезненно воспринимал прочную энергетику связи между своей супругой и ее бывшим. Значит, все-таки в нем, Викторе, ей чего-то не хватает, раз она так судорожно строчит признания в дружеской любви к прошлому супругу...
Катюха его, конечно, придирается к каждому слову и жесту Лены, но все-таки ее можно и нужно понять: она еще совсем девочка. А вот Лена могла бы быть и более дипломатичной. Зачем она, действительно, воспитывает Катю? Это уж, извините, – его дело, а не ее. И посуду могла бы сама вымыть. То же мне, Макаренко!
        Но свои мысли Виктор держал при себе. Женщин лбами не сводил, пытаясь каждой внушить необходимость мирного сосуществования. Однако Лена болезненно реагировала на его попытки разъяснить ей особенности Катиного характера. А сама Катя попросту начинала реветь, если отец не принимал ее жалобы на мачеху.
Когда он срывался и кричал на Катю, та уходила в свою комнату и несколько дней из нее почти не выходила, пропуская занятия в училище. Из комнаты периодически раздавались горькие всхлипывания, и Виктору становилось нестерпимо жаль дочку: хоть она и не права, но кто у нее еще есть на свете, кроме него? Бедная девочка! Одна, в слезах... А он накричал на нее, вместо того, чтобы спокойно все ей объяснить!
Виктор не мог уже беспечно обнимать Лену. Он чувствовал себя предателем по отношению к дочери. Он шел к ней в комнату, просил прощения за резкость, обнимал ее, пробовал помирить с женой.
        И хотя Лена устроилась, наконец, на работу и стала приносить зарплату в дом, но изобретательная Катя находила новые поводы для выражения своего недовольства.

Глава 22.


        Вскоре Пашка прислал открытку с наступающим 8 марта, и Люсе это было очень приятно. Несмотря на все предупреждения, она позвонила ему из автомата. Предложила встретиться и поговорить. Он отругал ее за то, что она звонит по телефону (а вдруг и его телефон прослушают?), но согласился. Они гуляли как можно дальше от тех мест, где их могли ожидать нежелательные встречи. Потом сидели в кафе, выпивали, мечтали о будущем... Поздним вечером Пашка проводил ее до стоянки такси, а по дороге они впервые поцеловались. Это было головокружительно! Люся думала, что уже не способна ни в кого влюбится, но в этот вечер ей стало казаться, что она любит Пашку. Он вызвал в ней бурю чувств!
Его интерес к ней щекотал ее нервы еще и потому, что от него исходило некое непостоянство: сегодня – любит, а что завтра, – неизвестно. Потенциальная возможность потерять Пашу, неуловимое обещание уколов самолюбия и ран, которое сквозило в его улыбке, очаровательной и опасной одновременно, – все это вместе будоражило ее. За Пашу нужно было бороться каждый день и каждую минуту, иначе его можно было потерять. В этом была Пашкина сила.
Люся приехала домой в состоянии острого желания плюнуть на все предосторожности и рвануть к любимому, с которым только что рассталась. Она откровенно хотела его, и ждать, когда наконец решится дело с квартирой, в этот момент казалось полным безумием. Она выбежала из дома, чтобы позвонить ему по телефону: все-таки она стала побаиваться звонить из своей квартиры после Пашкиных картин ужасов про возможную прослушку.
Пашка к телефону не подошел, и соседка сказала, что он уже лег спать, так как выключил свет.
Тогда утром она еще раз позвонила ему и попросила повторить встречу там же, где вчера, и в то же время. Паша согласился.
Люся готовилась к этой встрече целый день! Она не могла работать: все время вспоминала его поцелуи и жаркое дыхание, она немедленно хотела оказаться рядом с ним, и было невыносимо ждать, да еще делать вид, что она сосредоточена на работе. В обеденный перерыв она успела забежать в магазин и купила там новые модные духи и лак для волос.
Вечером, по дороге домой, она посетила знакомую маникюршу: нужно быть во всеоружии, а позавчерашний лак на ее ногтях выглядел не очень свежим. Люся улыбалась своим мыслям... Она предвкушала ночь любви, она буквально чувствовала Пашкины объятья в своем воображении, и ее нетерпение нарастало с каждой минутой. Однако как только она вернулась с работы домой, раздался телефонный звонок, и женский голос сообщил ей , что гость, которого она будет ждать сегодня в определенном месте, прийти не сможет, так как у него высокая температура и пропал голос. Поэтому он попросил соседку позвонить вместо него и предупредить...
        Паша стремился приучить Люсю к мысли, что звонить опасно, он начал игру в конспирацию. Он знал, чего добивался.
Люся все равно позвонила из автомата еще раз, но соседи подтвердили, что Паша лежит с высокой температурой и не может подойти. Спрашивали, что передать и кто звонит. Люся несколько дней подряд звонила и называлась чужими именами, но Паша к телефону так и не подошел.
В итоге, Люся написала ему сумбурную эмоциональную записку и вложила ее в пакет с яблоками, который доставил прохожий мальчишка за вознаграждение:
« Пашка! Я очень по тебе скучаю! Когда наконец все наладится? Я не умею так долго ждать. Неужели ничего нельзя придумать? Давай уедем на неделю куда-нибудь вдвоем! Очень жаль, что к тебе нельзя зайти! Я уже нашла три варианта обмена, и скоро мы с тобой сможем выйти из подполья. Поправляйся! »
В ответ Люся получила письмо от Паши:
«Люся! Я много думал о тебе и о нас. Наверное, мое отношение к тебе намного сильнее и куда серьезней твоего, потому что меня стала мучить мысль, что ты всерьез любила моего друга, раз вышла за него замуж, и я не уверен, что смогу это преодолеть. Возможно, твои чувства к Сергею еще живы и вернутся к тебе. А вдруг это – просто временное охлаждение, с твоей стороны? А со мной ты играешь в любовь от скуки. Что касается Сергея, то я уверен, что он, как любил, так и любит тебя. Он бы простил тебе этот флирт со мной и эту сцену в моей комнате, если бы ты этого захотела. Возможно, ты вскоре поймешь, что тебе никто не нужен, кроме него, и что никакая квартира не сможет тебя обрадовать, если в ней нет твоего Сергея. Ведь просто так люди замуж не выходят! Тем более, в юности, да еще, такие красавицы, как ты! Ты могла выбрать любого, а выбрала его. Значит, это были глубокие чувства. Люся! Настоящая любовь не проходит просто так. Ты, видимо, устала от однообразия, и тебе нужно время понять себя. Не играй со мной! Слышишь, не смей! Я не переживу, если ты меня бросишь и вернешься к Сергею! Наверное, мы поторопились. Давай подождем, пока ты разберешься в своих чувствах и поймешь себя. Целую,твой Паша».
Люся почувствовала себя раненой. Что-то заныло внутри. Чувство к Паше было острым, сильным и захватывающим. Он никогда не ухаживал за ней так вдохновенно, как Сергей. Он просто брал, что хотел и когда хотел. Он казался ей роскошным ласковым котом, но его готовность поцарапать хозяина в самый неожиданный момент, не давала возможности расслабиться. Вот и сейчас, он вроде бы первый открыл ей свои чувства, и тут же сам готов от нее отказаться из-за какой-то глупой ревности к брошенному ею Сергею.
Потенциальная возможность получить моральную пощечину держала ее в тонусе. Сергей был ее пажом. Пашка же претендовал на роль господина. Не она, а он конструировал отношения. И, увы, не от нее, а именно от него зависела судьба этих отношений.
Потеря Паши казалась ей в эту минуту потерей всего самого важного в жизни.
Так обычно и бывает: в момент расставания значимость теряемой личности сильно преувеличивается, особенно, если инициатором этого расставания являешься не ты. А подогретая поцелуями чувственность, едва ли не доведенная до точки кипения и мгновенно выключенная, воспринималась как дикая любовная страсть.
Это было похоже на неудержимую лавину любви, не управляемую никаким разумом, рвущуюся наружу любой ценой.
        Люся испугалась. Надо что-то предпринять, но что? Пашка волевой. Он, и правда, может от нее отказаться. Этого нельзя допустить. Помимо страсти, было что-то еще, что делало потерю Паши невосполнимой. Интуитивно она чувствовала, что именно Сережина любовь к ней вознесла ее в глазах Паши до образа королевы!
        А кто-то посторонний увидел бы в ней всего лишь хорошенькую блондиночку, но не более того. Она продолжала пользоваться плодами любви своего мужа и после разрыва с ним: именно он позволил ей почувствовать себя исключительной и единственной. Именно он назвал ее своей женой. Именно он повысил ее самооценку в миллион раз, ведь до него она считала себя никому не нужной брошенной провинциалкой! И вот сейчас его друг, Пашка, как бы унаследовал все присвоенные ей Сергеем титулы: красивая, любимая, единственная, родная!
Люся воспринимала Пашу как особую добычу: он был свидетелем Люсиного обожествления. Сергей открыл ее, а Пашка имел шанс это открытие запатентовать. К тому же, ей нужны были союзники в борьбе за квартиру. Откровенно говоря, она не предвидела никакой борьбы, но все-таки могли возникнуть осложнения, раз Сергей нанял адвоката.
Люся помнила, что Паша мучается в коммуналке. Для него – совсем неплохой стимул помочь ей получить отдельную квартиру. Конечно, она сто раз подумает, прежде чем станет прописывать к себе кого бы то ни было. Она же – не дура! Но Паше-то можно дать такую псевдо-надежду! Он не пожалел потратиться на дорогие серьги для нее. Это – тоже о чем-то говорит. Значит не треплется: похоже, влюбился... А если даже пока еще не успел всерьез влюбиться, так влюбится потом. Неважно, какие у него мотивы желать ее сейчас, важен результат! После любви Сергея Люся поверила в силу своих чар.
        В такой сложный момент рядом с ней должен быть мужик, к которому ее тянет все больше и больше, и который, похоже, к ней тоже совсем не равнодушен. Но пока все так глупо складывается, что она вынуждена пребывать в нелепом унизительном одиночестве.
Пашка-Пашка...Плохо же он знает ее, Люсю, да и своего друга тоже... Сергей не умеет прощать! Ей, слава богу, не нужно его прощение, но если бы нужно было, она бы его никогда не получила. Но и у Паши нет шансов остаться ему другом: увидев жену на коленях другого мужчины своими глазами, Сергей вычеркнет его из своей жизни навсегда.

Глава 23.


        Люся заварила свежий чай, включила музыку и стала обдумывать вопрос мебели для своей будущей квартиры. Надо было отвлечь себя от мыслей о Паше и его последнем письме. Но мысли не поддавались режиссуре.
        Неужели Паша действительно способен от нее отказаться, так и не заполучив?! Разве ему не интересно хотя бы просто переспать с ней? Странно он ведет себя... Какой-то не мужской почерк...
А вдруг он, действительно, так влюбился, что боится получить травму, а переспать с ней для него – не главное? Сильная ревность вполне могла накатить на него, ведь нелегко мысленно представить любимую женщину в постели с лучшим другом, хотя бы и в прошедшем времени.
Как она ни старалась не думать о Паше, но поймала себя на том, что все время думает только о нем и жутко скучает по нему. Она нестерпимо хотела его. Он зажег в ней огонь и ушел. Она сгорала.. Погасить пожар мог только он. Неизвестность была непереносима. Она не могла больше ждать. А что, если Пашка действительно найдет в себе силы отказаться от нее? Настроит себя! Чего она должна ждать? Чего именно? Пока он остынет? Ну, уж нет! Этого она не допустит.
Он ревнует ее? Так нужно срочно убедить его, что зря ревнует. А вместо этого, она сидит тут, как дура, и ждет, когда он сам не выдержит и прибежит. А если выдержит? Какой кошмар - потерять Пашку! Нужно срочно что-то делать, немедленно! Пока он не настроил себя на полный разрыв. Звонить ему бесполезно, его не зовут, и вообще, что она ему скажет по телефону, если вокруг него соседи, и, кто знает, не прослушиваются ли их телефоны, на самом деле!
Приехать к нему без его приглашения после призыва расстаться – это было бы чересчур...
В конце концов, с гордостью у нее – все нормально, и за мужиками она никогда не бегала.
Решение пришло неожиданно. Оно было простым и мудрым, и Люся даже подмигнула себе в зеркале...
Она немедленно напишет письмо и найдет способ срочно вручить его прямо Пашке в руки. Она села за стол и написала:
«Милый Пашка, не ревнуй меня к прошлому, дурачок! Не было у меня никогда никакой любви к Сергею. Он – хороший парень, но для меня не интересный. Я была вынуждена выйти за него замуж: мне нужна была только его квартира. И я ее скоро получу. Пожалуйста, не думай обо мне плохо. Я – не подлая вовсе, просто жизнь моя была очень трудной, и мне все приходилось добывать самой. А к тебе у меня есть настоящие чувства, и я рада, что ты их разделяешь. Тебе будет куда приходить ко мне в гости, и кто знает, может, не только в гости.
Поправляйся скорей! Мой любимый, мой милый Пашка... Давай не будем терять друг друга! Любовь на дороге не валяется. Надо уметь за нее бороться. И придумай, наконец, где нам встречаться! Ты же все можешь! Твоя Люся.
P.S. Напиши мне пару слов в ответ, только сразу, и передай с посыльным. Я жду внизу, на улице».
Люся положила письмо в конверт, заклеила его, и надписала: «Квартира 23. Паше лично в руки! Срочно!»
Затем она выскочила из своей квартиры, поймала такси и приехала к Пашиному дому. Таксиста попросила подождать несколько минут.
Во дворе дома дети играли в классики. Люся подозвала одну из девочек и попросила ее передать письмо в нужную квартиру, дяде Павлу лично в руки.
– Жду ответа прямо здесь. А тебе за это будет шоколадка.
Через пять минут девочка вышла со словами:
– Дядя Паша сказал, что он вам позвонит, а писать он сейчас не может: опять температура поднялась высокая.
Письмо это Пашка понес адвокату сам, Сереге не показал, чтоб не травмировать. Но Сергей требовал с дикой настойчивостью дать ему копию письма. И хоть делать этого не следовало, но выхода не оставалось: адвокат выполнил просьбу клиента. После прочтения письма Сергей неделю из дома не выходил. Он взял больничный и почти не вставал с постели.
        Адвокат не обманул: письмо приобщили к делу, доказали его подлинность, и Люся была выписана из квартиры Сергея, так как письмо демонстрировало отсутствие намерения создать семью и доказывало фиктивность брака.
Но Люся не смирилась с решением суда. Она оспаривала сложившуюся ситуацию. Ее адвокат заявил на новом судебном разбирательстве, что ее письмо, несмотря на его подлинность, вовсе не отражает ситуацию, так как, на самом деле, Люся этим письмом просто успокаивала Пашу, ревновавшего ее к прошлому. Она пощадила его чувства и поэтому написала так, как написала. Ей стало страшно его потерять. Вот и наговорила на себя.
Люся же кричала на суде при всех, что Паша – редкий подлец, а Паша улыбался и похлопывал Сергея по плечу, как бы обещая, что все будет так, как нужно. Неизвестно, каким было бы окончательное решение суда, если бы не выступление свидетеля, соседки по коммунальной квартире.
        Наталья рассказала, что не раз слышала беседы соседей о том, как обмануть Сергея, и ей было известно о холодном расчете Люси и бабы Веры, об отсутствии у Люси намерения создать семью.
Однако о главном козыре своего выступления Наталье было велено молчать, пока не даст команду адвокат Сергея.
        Речь Натальи вызвала бурю и негодование всех, кто был в зале. Ее письменные и устные показания возымели свое действие на судей. Почувствовав близкий проигрыш, Люся не выдержала и выкрикнула, как на базаре:
– Не верьте ей! Она врет, потому что давно влюблена в моего бывшего мужа! Она всегда мне завидовала!
Тогда адвокат Сергея спросил Люсю, знал ли кто-то из ее бывших соседей по коммунальной квартиры адрес квартиры, где она проживала с Сергеем, и бывали ли они там хоть раз. Сбитая с толку Люся ответила отрицательно. Никто из них там действительно никогда не бывал.
Далее, адвокат спросил, случалось ли родным и знакомым Сергея бывать в гостях у Люси в ее бывшей коммуналке?
– Никто и никогда, кроме Сергея. А в чем, собственно, дело? – Люся начинала нервничать.
Наконец прозвучал вопрос в адрес жильцов коммуналки (а они пришли в суд в полном составе по просьбе адвоката Сергея). Им предстояло ответить, когда именно в последний раз Сергей заходил к ним хотя бы на минуту. Баба Вера и все соседи, присутствовавшие в зале, дружно заявили, что в последний раз Сергея видели примерно за пару недель до его с Люсей свадьбы.
– Нужны мы ему больно! Люську увез, и след его простыл. Хоть бы из приличия зашел! А Вы чего интересуетесь? – баба Вера звучала заинтригованно.
        Получив все эти ответы, адвокат попросил приобщить к делу набор столового серебра.
        Люся побледнела. Отец Сергея рассказал суду, что этот набор подарили ему его родители, когда он женился. Были представлены показания тех, кто присутствовал на его свадьбе и видел, при каких обстоятельствах отец Сергея получил этот подарок. На коробке, к тому же, имелась гравировка: «Дорогим Борису и Леночке на долгую счастливую жизнь». Имелись подписи и дата вручения подарка – день свадьбы.
Сергей разъяснил обстоятельств пропажи набора и Люсины комментарии по этому поводу. Отец Сергея и его знакомые тоже подтвердили, что в их присутствии Люся сокрушалась по поводу этой пропажи.
А Наташа поведала суду все, что знала на эту тему она. Набор этот Наташа вынесла из комнаты бабы Веры в тот момент, когда Пашка позвонил по телефону и заявил, что бабу Веру ждут внизу знакомые дочери, которые привезли ей от нее письмо. Они торопятся и просят спуститься вниз.
Баба Вера поспешила вниз, а ходила она медленно из-за своей полноты и больных ног, и, впервые за долгие годы, не закрыла дверь своей комнаты. Наташа тут же произвела обыск и нашла коробку. Это было не сложно, поскольку баба Вера хранила все ценности в одном и том же месте многие годы – под диваном, о чем знали все соседи. Когда Наташа нашла набор, она положила его на стол бабы Вера и быстро сфотографировала на фоне ее мебели, чтобы было понятно, где именно он находился, если вдруг возникнут вопросы на эту темы. Так велел сделать Пашка и приготовил заряженный новой пленкой фотоаппарат. Наташа проявила инициативу: увидев плотный слой пыли под диваном, она аккуратно отодвинула легкий диван в сторону и сфотографировала то место, где лежала коробка. Под коробкой, разумеется, пыли не было, и каждому было бы понятно, что набор пролежал именно там долгое время. Пока баба Вера ждала внизу несуществующее письмо от дочери, пока она обходила дом несколько раз, а потом медленно поднималась на четвертый этаж при вечно неработающем лифте, Наташа успела выполнить и перевыполнить Пашкино задание.
        Таким образом, никаких вариантов и версий попадания набора к бабе Вере, кроме как Люсино воровство, не оставалось.
Баба Вера истерически кричала на суде, что Наташу нужно посадить за воровство. Но Наташу никуда не посадили. Хотя, конечно, она нарушила закон. За нее заступился адвокат Сергея, и факт незаконного получения улики «спустили на тормозах». Новый суд оставил решение предыдущего суда в силе: квартира осталась за Сергеем.
Люся уволилась с работы почти сразу после суда, и о ней больше никто ничего не слышал.
Может, она сняла жилье в Питере или уехала к матери, а, может, и нашла новую жертву.
Люсин испепеляющий взгляд на суде Паша и Сергей вряд ли смогут когда-нибудь забыть.

Глава 23.


        Прошло четыре года. Пашка женился. У него родилась двойня: сын и дочка. Они с женой копят на отдельную квартиру, но пока живут в Пашкиной комнате вчетвером.
        А сегодня они отмечают сразу два праздника 8 марта и Пашин день рождения. Надо же мужику родиться 8 марта! Еще в школе его начали дразнить по этому поводу:
«Поздравляем наших дорогих девочек и Пашу с международным женским днем...».
Школьные годы давно позади, но и теперь Пашу нет-нет, да и обзовут подарком для женщин к празднику.
В час дня Сергей позвонил другу:
– Привет, Пашка! Я заскочу тебя поздравить, только вечером, ничего? Вовремя не успею. Тут такое дело...
Мне вчера зуб разболелся, а все вокруг закрыто. Выходной ведь! Всю ночь на таблетках промучился, а сейчас отец частника нашел. Вот, иду от него... А зуб все равно ноет пока. Хотел бы с тобой поговорить, да тебе не до меня сегодня...Гостей полно будет, как всегда... Давно мы с тобой не виделись!
– Сам виноват. Что за дурацкая мнительность! Никому ты мешаешь, ни мне, ни жене. Если человек женился, так что уже теперь, ему с друзьями нельзя общаться? Если надоешь, я тебе сам скажу об этом. Слушай, меня жена в магазин просит сходить, ну, овощей купить и картошки побольше, видите ли, вся картошка на мясной салат ушла. Так что, давай-ка к нашему магазину подъезжай! Через часик жду у входа. Там, недалеко от магазина, зайдем куда-нибудь кофе выпить и поговорим. Жене скажу, что очередь длинная в кассу была. Идет?
Вскоре они уже сидели за уютным столиком и беседовали.
– Знаешь, Серега, я давно хотел сказать тебе это, но все думал, что время само отшлифует твои проблемы. Уже прошло четыре года с тех пор, как ты развелся, а ты все тусклый какой-то, будто не живой. И с женщинами никто тебя не видит. В монахи решил податься? Лично я тебя вообще не понимаю. Ты что, все свою Люську не можешь забыть? Или не в ней дело?
– И в ней и не в ней, – Сергей опустил глаза и нервно затарабанил пальцами по столу, –Знаешь, я просто не верю никому. Только не говори мне, что есть на свете хорошие люди, что нужно ожидать от людей добра, а не зла, а иначе незачем жить! Всю эту пропаганду я регулярно слышу от отца. И главное, понимаю, что вы оба правы. Но не могу ничего с собой сделать. Ну, не верю я никому! Не получается поверить, понимаешь!
Потому я и не ищу знакомств с женщинами. Правда, иногда все-таки уступаю уговорам друзей...и зачем-то иду знакомиться с их сестрами, подругами, сотрудницами, соседками. Но ловлю себя на том, что заранее надеюсь на неудачу. Иду знакомиться, ты только вдумайся, с надеждой, что ничего не получится и я успею к телевизору на вечерний футбол или кинофильм. Ну, нет у меня сил на новые отношения. Выжжено все внутри.
Сергей отхлебнул кофе, посмотрел на помрачневшее лицо друга и продолжил:
– Знаешь, Паша, мне иногда кажется, что нужно было оставить тогда Люсе квартиру, раз она так сражалась за нее. Я знал бы, что она живет неподалеку... Мог бы увидеть свет за ее шторами, когда захотелось бы вспомнить ... нет, не о Люсе, а о своем к ней отношении... Это же – моя первая и единственная любовь была, понимаешь? Моя любовь имела бы могилу, которую можно было бы иногда навещать... Подарив квартиру, я исполнил бы мечту той женщины, которую любил, какой бы эта женщина ни оказалась в итоге... Хотя, с другой стороны... Да, и других сторон хватает... Но в истории с Люсей я ощущаю себя ... проигравшим победителем.
        Пашка вскочил с места, потом посмотрел по сторонам на сидящих в кафе людей, сел на стул и, с трудом сдерживая эмоции, высказал Сергею давно зревший протест: – Ну, Серега, ну, нельзя так! Пойми же наконец, что никто не станет силой взрывать баррикаду чужой, тщательной охраняемой раненой души, ждущей подвоха там, где вот-вот мог бы родится искренний новый роман! Откройся, сними кольчугу! Ты же – не мужчина, а неприступная крепость! Твоя душа – на ржавом замке. Даже если ты нравишься женщинам, что при твоей внешности – не проблема, они будут уходить обратно в свои одинокие жизни, в свои мрачные будни и разочарования. Ты им себя не показываешь. Ты не проявляешься. Играешь какую-то роль, да не самую симпатичную, судя по всему. Мне тут про тебя рассказывали, как ты одной дамочке на первой встрече инфаркт чуть не сделал своей иронией и высокомерием. Ты же – не такой! Я-то тебя знаю! Народ старается казаться лучше, чем он есть, а ты – наоборот. За что ты себе мстишь?
– Себе?
– Именно себе! А ты думаешь, ты мстишь женщинам? Ну, испортишь ты им один вечер, ну, переживут они это! А сам-то ты с чем останешься?
А что касается квартиры, так я тебе вот что скажу... Я бы посмотрел на тебя, привыкшего к к отдельной квартире, как бы тебе в коммуналке многоквартирной показалось! Вот если бы ты, как я, у туалета отплясывал, пока сосед дела свои там сделает не спеша, тогда и депрессия твоя прошла бы,а? Скажешь, не так? В кастрюлю твою с борщом кто-то пописал бы от злобы, что ты вечером забыл свет в кухне выключить, а то и просто от зависти, что ты – молодой и красивый! Вот приходишь с работы, хочется полежать, отдохнуть, а у соседа – пьянка и музыка на всю вселенную. Или наоборот: у меня гости и торжество, а у соседей – горе или просто давление высокое, и они мне в стенку колотят, чтобы я им тишину предоставил...Ты по коммуналке тоскуешь? Со мной не хочешь поменяться?
А что свет в Люськиной квартире за шторами тебя манит, так это потому, что ты романов начитался сентиментальных. Там, за ее шторами, да на твоем родном диване, она еще и сексом занималась бы, а ты, романтик хренов, смотрел бы на них в трубу подзорную. А гордость у тебя имеется? Или как? Фу, Серега, разозлил ты меня!
– Ты прав, дружище, я стал противным и самому себе. И ты знаешь, что я заметил? Чем больше мне нравится женщина, тем активней я «кусаюсь», становлюсь язвительным и, правда, каким-то высокомерным. Мне кажется, что самое лучшее во мне, если и живо еще, то где-то глубоко внутри и на подпольном положении. Однажды я вычитал где-то, что тормоза прошлого не отпускают наши души, не дают им оторваться от земли, чтобы полетать. Видимо, я пока не готов для новых отношений и полетов.
– Пока?! Уже четыре года прошло! А ты не боишься, что это «пока» скоро превратиться в «уже»? Годы тикают, как счётчик в такси, но ничего существенного в твоей жизни не происходит. Дом – работа – дом. И никто, кроме тебя самого, ничего не изменит, поверь! Неужели ты не хочешь иметь семью, детей? Я тебя просто не могу понять.
        Вот вчера у тебя, вроде, встреча должна была состояться с какой-то девушкой. Ниной ее зовут, кажется? Ну, чего ты таращишься? Да, агентура донесла. Ну, Верка говорила, что нашла тебе кого-то. Она же язык за зубами держать не может. А ты мрачно молчишь, и как я понимаю, опять – облом?
– Похоже на то.
– А почему ты мне – ни звука? Раньше всегда делился... А ну-ка, Серега, посмотри мне в глаза...
– Ты что, следователь?
– Ну, все ясно.
– Да что тебе ясно?
– Ты кому мозги пудришь? Я тебя не первый день знаю. Ты когда темнить начинаешь, значит – зацепило тебя. Признавайся давай! Колись! Зацепило?
– Глупости. Нечего рассказывать.Зуб мне разболелся накануне, принял анальгин, но не помогло. Вот и промучился все свидание. А барышня попалась возвышенная, все ждала от меня высоких чувств. А у меня и зуб ноет, и на душе хреново: вот, думаю, ей бардов подавай, как Люське моей когда-то, а о чем она на самом деле думает, хрен поймешь. В общем, не очень-то я любезным был с ней, если честно. Похоже, разозлилась она сильно. Ну, и черт с ней. Ладно, Пашка, беги к жене, а то скандал устроит, что ты так долго картошку покупаешь.
А ты не обидишься, если не сегодня, а в следующий выходной нагряну к тебе, когда у тебя народа не будет. Да и подарка у меня сегодня для тебя нет. Не успел я, прости.
– Да, Бог с ними, с подарками! Приходи, когда тебе удобно. Только приходи! Ты уж и людей бояться стал. Совсем дошел... Пока, Серега! Подумай над моими словами!

Глава 24.


Кате казалось, что ей стоит поторопиться с замужеством. С этим делом вообще тянуть нельзя. «Молодость – болезнь, которая быстро проходит», – сказал когда-то Гете. А Катя прочитала это в блокноте у подруги, которая записывала туда понравившиеся ей афоризмы и цитаты из книг. Почему-то именно эта фраза запала Кате в душу.
Вот отец... Недавно еще был молодым человеком, а уже полно седины и морщин. Да и характер его пострадал сильно...
А женщинам каково! Им-то нужно всегда оставаться хорошенькими. Требования к женщинам во все времена – почти такие же, как к хвойным деревьям. Деревья должны быть вечно зелеными: «Зимой и летом – одним цветом», ну, а женщины – вечно молодыми и тоже в цвете: яркими, нарядными, седину закрашивать, губы подмазывать, ногти, щеки, брови и ресницы... Разве что деревья – зеленые, а женщины обычно другие краски предпочитают. И так, в остальном, – похоже... Ну, а еще, женщины должны быть не только в цвете, но и в цвету (в смысле, не вянуть).
Это только в стихах и романах за душу любят женщин. А в жизни много ли встретишь страшненьких, морщинистых и седых, чтоб нарасхват были? Вот именно! Если ноги кривые или лицо не красивое, кому твоя душа интересна, Господи!
        Так что, – думала Катя, – пока юность не прошла, пока я – при фигурке и с личиком хорошеньким, нужно ноги стройные мои уносить подальше... Мачеха – это, как все знают еще по сказкам детским, – не подарок судьбы, какая бы она ни была. Неуютно стало дома. Отец изменился. Тоска зеленая... Пора свою семью заводить... Да и любви охота! Старики милуются вон при закрытых дверях, а я прозябаю бездарно.
        Она поделилась переживаниями с подругой, и та познакомила ее с Петром – приятелем своего парня. Петр был привлекательным и неглупым, выглядел мужественным и красиво ухаживал. Роман вспыхнул мгновенно, как факел от спички, поднесенной к бензину. А через полгода отпраздновали свадьбу. Катя переехала к мужу в однокомнатную квартиру, которая досталась ему от бабушки. И все обещало замечательное продолжение.
Лена и Виктор, оставшись наедине, вновь почувствовали себя молодоженами.
        Но буквально месяца через три Катя прибежала домой в слезах, и Виктор долго не мог добиться от нее объяснений. Когда истерика закончилась, дочка поведала мрачную историю: оказалось, что ее муж в свои 27 лет уже несколько раз лечился от алкоголизма, унаследованного от отца, погибшего в драке много лет назад. От Кати Петр скрыл всю эту информацию до свадьбы, а также и тот факт, что сам он был зашит и потому не пил. Ему удалось произвести хорошее впечатление на Катю и ее подруг. Но радость супружества расслабила его волю, и он сорвался. Попал в больницу, откачали... Потом опять... Пришлось все рассказать Кате. А тут и руки стал распускать...
Услышав все это, Виктор нервно закурил и спросил:
– Когда на развод подашь, дочка, завтра или в понедельник? Раз однажды ударил, значит, будет и второй раз, и десятый. Алкоголика тебе только не хватало! Катя бросилась отцу на шею, он долго ее успокаивал, а на утро, пока она спала в гостиной на диване, он шепнул Лене:
– Я помогу ей забрать вещи и оформить бумаги. Бедная девочка моя! Так влипнуть! Вот негодяй! Скрыл ведь все!
Катя постепенно успокоилась и опять обосновалась в своей девичьей комнате в квартире отца. Отношения с Леной стали ровными, но далекими от задушевности. Они были похожи на отношения квартирантов или соседей по коммуналке. Раскаты грома в бывали частыми, но негромкими. Но ожидание яркой и неизбежной молнии напряженно висело над головами всех троих.
Молния вспыхнула через несколько месяцев после Катиного возвращения домой.
Вечером она постучала в спальню к отцу и Лены и жалобно попросила:
– Сейчас кино начинается. Можно я с вами его посмотрю, а то мне одиноко там сидеть, в гостиной?
Лена и Виктор дружно пригласили Катю присоединиться к ним, а они в этот момент лежали на кровати, каждый под своим пледом, и смотрели вечерние «новости». Обрадовавшись приглашению, Катя прошмыгнула в кровать между Леной и отцом, словно ей было лет пять-шесть, обняла отца за шею, положила голову ему на плечо, и получилось, что она оказалась к Лене спиной.
Виктор был настолько растроган нежностью дочери и польщен ее доверием и лаской, что не заметил никакого подвоха или коварства в ее поведении.
Начался фильм. Лена лежала одна и едва сдерживала слезы. Там, в Ленинграде, ее родной сын, которого она оставила ради Виктора, сейчас, вероятнее всего, смотрел тот же фильм рядом с отцом. Они сидят на диване, Сережка и Борис, родные и близкие друг другу, а она... Она оказалось ненужной ни им, ни Виктору. А иначе разве мог бы он не почувствовать ее состояние и идиотское положение в эту минуту? Разве ему не ясно, что именно пытается продемонстрировать им Катя: они с отцом – родные люди, а она, Лена, им – чужая тетка. А Виктор... Неужели он ничего не понимает! Как можно быть настолько ослепленным жалостью и любовью к дочери!
Однако Кате показалось недостаточным акция отрыва отца от мачехи собственным телом. Ей необходимо было насладиться реакцией Лены. А спиной немногое можно увидеть.
«Интересно же посмотреть, какое выражение лица у этой обиженной! Что она чувствует? Плачет беззвучно? Делает вид, что ей все равно... Как бы не так! Пусть умрет от обиды! Пусть поймет, кто тут главный! А отец размяк... Ему нормально: он не врубился... Кино смотрит».
Опираясь на левую руку, согнутую в локте, Катя обернулась, чтобы разглядеть плоды своих стараний. Она пристально посмотрела на Лену. В ее взгляде была написана такая ненависть и злорадство победительницы, что Лена задохнулась.
        Она молча и почти бесшумно спрыгнула с кровати. На вопрос Виктора «Куда ты?», Лена ответила: «Сейчас приду».
Пульс ее стучал, как пулеметная очередь. Она мгновенно побросала в спортивную сумку свои самые необходимые вещи и документы, на что ушло минут пять, и выбежала из квартиры. Она поймала такси и уехала в гостиницу. Когда пульс нормализовался, она позвонила Виктору и сообщила, что больше жить с ним не будет. Он потребовал объяснений, но Лена уже не хотела ничего объяснять. Обещала, что завтра ее знакомая с работы передаст ему письмо.
        На следующий день Виктору позвонили по рабочему телефону и попросили забрать письмо в проходной. Он отпросился домой, так как работать был не в состоянии. Ему удалось заставить себя не вскрывать письмо до прихода домой. Кати еще не было, и Виктор, закурив сигарету, начал читать:
        «Витя! Мы с тобой – заложники чувства вины: я – перед сыном, а ты – перед дочерью.
Катя считывает эти наши чувства и пользуется ими довольно цинично. Она не признает ни твоего, ни моего права на счастье. Но самое страшное, что и ты не признаешь нашего права на счастье. Иначе бы пресек давно и категорично дочкин моральный террор. Если ты ничего не понял, то я не стану объяснять. Прощай!
P.S. Нужно договориться, когда я могу прийти за остальными вещами. Я хочу собрать их, когда дома не будет твоей дочери. Можешь присутствовать сам, но ничего выяснять я больше не буду ни с кем. Лена».

Виктор, конечно, пытался удержать жену. Он упорно превращал в шутку обиду и ревность Лены к обнявшему папу ребенку, как он продолжал называть свою взрослую дочь. Он призывал Лену к мудрости и милосердию по отношению к сироте, лишенной матери. Но чем больше Лена слушала его, чем отчетливей понимала, что семьи у них уже никогда не получится. Что-то сломалось в ней в тот самый вечер, когда усилиями Кати она ощутила себя абсолютно чужой в доме, где ее чувства не понятны мужу и безразличны падчерице, где любимый мужчина обнимает и обожает существо, люто ненавидящее ее саму только за то, что она – не ее мать.

Лена вернулась в Ленинград абсолютно опустошенной. Она поселилась у своей мамы, Сережиной бабушки. Иногда родители Сергея перезванивались и изредка встречались как друзья. Сереже даже казалось, что они могут воссоединиться. Но этого не случилось. Папа не смог. Хотя Сергей был уверен, что он все равно любит его маму. Может, потому и не смог простить?
А сам Сергей свою маму так никогда в душе и не простил до конца. Хотя любил ее очень сильно. Но формально отношения у них все-таки восстановились: виделись они иногда по праздникам в доме у бабушки, по телефону разговаривали, как-будто ничего никогда не случалось между ними. Но оба прекрасно чувствовали напряжение и вымученную вежливость. Многолетнее отчуждение и недоговоренность стояли между ними, как прочные железные ворота.

Глава 25.


        Сергей продолжал работать. По выходным он навещал отца и изредка встречался с Пашкой.
Все реже звонил его телефон, все уже становился круг общения. Люди чувствовали в нем рану и не рвались в целители, тем более, что в облике Сергея появилось что-то неприветливое. Он как бы оценивал каждого, и взгляд его спрашивал: «Когда же вы сделаете мне подлость? Ну, не притворяйтесь благородными! Зачем?»
        Иногда он ходил в кино. Сам, без попутчиков. Но неизменно оставался один у себя в квартире, где когда-то хозяйничала его мама, а потом Люся.
Иногда заботливые друзья и родственники знакомили его с женщинами. Но с ними у него больше одной-двух встреч не случалось. Они жаловались общим знакомым на его поведение, называя то циником и женоненавистником, то самовлюбленным эгоистом, то холодным и расчётливым человеком...
        Сергей подсознательно жаждал, чтобы кто-то наконец встряхнул его за плечи и возмутился этим вежливо-хамским стилем общения и этой новой псевдосутью, а заодно убедил бы его в том, что никто ему не врет и не замышляет никаких предательств, и вот тогда бы он поверил и ожил, потому что очень хотел снова научиться улыбаться. Он бы стал нежным и добрым...Ему бы справку от самого Господа с печатью и гарантиях о ненанесении новых ран его пострадавшей душе! Но, похоже, никто не пытался ему ничего гарантировать и доказывать.

... А вчера он, и правда, встретил ту самую женщину, которую смог бы полюбить. Он понял это с первого мгновения, как только она подала ему руку и посмотрела в глаза. Но он... струсил. А дальше был кошмар...Он начал мстить ей за свою оплеванную другой женщиной душу, хотя логики в этом не было никакой.
Как он наказывал ее за доверчивые голые глаза, за попытку понравиться ему, принять его сразу и безоговорочно, за молчаливый крик одиночества, который сливался в унисон с его собственным криком, и именно этим вызвал высокомерное желание отделиться и не признаваться, что и он ранен, и он никому не нужен, и он ... слаб и не уверен ни в чем в этот миг, хотя от него ожидают силы и исцеления! Он видел ее внутреннюю борьбу и то мгновение, когда ее готовность полюбить его переросла в ненависть! Они оба доиграли до конца.
И вот он опять один в пустой квартире. На душе – противно. Пашка сегодня добавил перчика в его и без того разыгравшееся чувство вины перед собой и всеми вокруг... Прошлой ночью ему снилось, что он дозвонился до вчерашней знакомой и уговорил ее на вторую встречу с ним, так как вчера на свидании был... не он. Его подменили злые силы, как бывает в детских сказках, а сегодня он вернулся в свое тело. Но как, на самом деле, попросить ее о втором свидании? Второй шанс... Он его не заслужил. И все-таки...
Это был не просто стыд за вчерашнего Сергея! Он понял, что не хочет потерять эту женщину. Это было так явно и так сильно, что он вдруг проснулся посреди ночи и не мог уснуть до утра. А утром его отвлекла от переживаний и мыслей поездка к зубному врачу, а потом – встреча с Пашкой.
И вот сейчас он сидел перед телефоном, набирал уже в который раз ее номер, но никто не брал трубку.
«Интересно, она просто не хочет ответить, догадываясь, что это – я, или ее нет дома? Надо что-то придумать! Нужно вспомнить себя прежнего, и все! Это – главное! И если получится снова стать собой, то шанс понравиться вчерашней знакомой все-таки существует. И тогда....».
Сергей закрыл глаза и вспомнил, как беспомощно смотрела на него вчерашняя Нина, одинокая, хрупкая, прекрасная женщина, готовая к любви. А он в тот миг старательно гасил в себе, как упрямо горящий окурок, возникшую к ней нежность.
Он запомнил ее адрес, ведь они расстались у дверей ее квартиры. И он помчался отправлять ей телеграмму. Ведь сегодня – 8 марта! Он с трудом нашел работавший в этот вечер телеграф и написал на бланке:
«Нина пожалуйста снимите трубку Сергей».
Через час он перезвонил. Его пульс стучал, как пулемет:
– Нина, вчера на свидании был не я, а мой внешний двойник. Он – злой, противный и высокомерный. Поверьте, я – совсем другой. Я прошу Вас: простите мне вчерашний вечер и дайте шанс. Сегодня все будет иначе.
Сергей был готов к ее мстительному отказу, даже к ее высокомерию. Но Нина тихо спросила:
– И много у Вас двойников?
– Только один, и он наказан. Сегодня приду я лично, обещаю. Чтобы ничто не напоминало прошлую встречу, предлагаю изменить даже место действия.
– Сегодня я, пожалуй, не смогу. Завтра подойдет?
«Неужели она так дешево набивает себе цену? Или сегодня, 8-ого марта, у нее – другая встреча?» – разочарованно подумал Сергей, но понимая, что заслужил все это сполна, был рад, что его попросту не послали куда подальше.
А Нина все еще находилась под действием вчерашнего транквилизатора и всего пережитого за последние сутки. Она уже попрощалась с надеждами на счастье, и звонок Сергея, возможно, был из разряда тех случайных звонков, которые мешают отчаявшимся людям совершить непоправимое. Однако мысль появиться в таком душевном и физическом состоянии на втором свидании вызвала ее невеселую ухмылку:
        «Сегодня это была бы тоже не я, а мой двойник. Сергей бы меня не узнал, хотя и видел вчера. Но завтра я смогу собраться. А пусть думает, что я праздную 8-е марта в интересной компании! Подумаешь, благодетель!»
        Она не испытывала к нему больше никаких чувств, кроме благодарности за временное возвращение к жизни.
Нина получила в подарок от судьбы причину дожить до завтра, ведь завтра кто-то будет ее ждать, а сегодня, сейчас, кто-то о ней думает.
Транквилизатор сопротивлялся малейшей радости, стучавшейся в жизнь, и тянул в постель. Нина не стала с ним спорить и легла. Сейчас ей стало намного лучше. Она уснула и проспала до самого утра. А утром транквилизатор немного покапризничал головной болью, но отступил после душа и кофе, а Нина почувствовала неожиданную теплоту в адрес Сергея, вопреки всему:
«Значит, я ему все-таки сильно понравилась, раз он пытается все переиграть. Но его поведение во время нашей первой встречи... Это было так противно! А вдруг опять?
Но зачем бы он стал добиваться второго свидания? Нет, конечно, с ним что-то происходило. Надо дать ему шанс. И себе заодно. Ведь кто знает, какие обиды пришлось ему пережить! Она, Нина, его отогреет, а он отогреет ее: ведь не просто же так судьба настойчиво толкает их друг к другу повторно!

Глава 26.


        Сергей волновался, чего давно уже с ним не бывало. Эта девушка задела в нем что-то прежнее, разрушенное обстоятельствами, но внезапно вернувшееся. Это было воздушное и радостное предчувствие любви. Такое же чувство родилась в нем в первые дни знакомства с Люсей. Именно поэтому он и испугался. Но к Люсе он, к счастью, уже ничего не испытывал. Слава Богу! Перегорело, наконец! Раз его так зацепила другая женщина, значит, он вылечился от всех ран и готов для новых отношений.
Нина была не похожа на Люсю внешне. А вот какая она внутренне, он не знал. То, что бросалось в глаза, было слишком прекрасным, чтобы он смог в это поверить после сюжета с бывшей женой и ее откровенным цинизмом. Нина не имела кожи, она источала рану, покрытую нежной корочкой. Ее хотелось защитить и приласкать. Но он не мог поверить, что это – настоящая Нина, а не очередная актриса. И он начал вежливо хамить. Он испортил все, что только можно было испортить. И сейчас ему придется нелегко. Он вспомнил ее глаза, полные нежности и обиды, и стало жарко.
После работы он успел забежать домой, переоделся и помчался за цветами.
Он пригласит ее в хороший ресторан. Они будут сидеть напротив друг друга в полумраке красивого зала. Они будут танцевать медленный танец, он обнимет ее... Господи! Как хочется ее обнять! Какое счастье, что она согласилась на эту встречу! Он вышел из трамвая и направился к метро. Там, на ступеньках, на выходе, его через несколько минут будет ждать Нина.
Сергей был в прекрасном настроении, пожалуй, впервые за эти четыре года.
Вдруг кто-то обогнал его сзади, случайно ударив сумкой по плечу. Он поднял глаза и увидел... Люсю. Она спешила в том же направлении и, видимо, даже не узнала его со спины. А вот он не смог бы перепутать ее ни с кем. Сколько бы лет ни прошло.
        Как он мечтал каждый день все эти годы случайно ее встретить в толпе, в чем не признавался даже самому себе. Но ее нигде не было. Как в Землю провалилась. Сергей даже прогуливался пару раз неподалеку от ее бывшей общаги и вокруг съёмного жилья у бабы Веры, внушая себе, что там ему просто приятно дышать воздухом. Люся ни разу не встретилась ему после судебного заседания. А как он скучал по ней! Ненавидел и скучал.
И вдруг сейчас, в такой неподходящий момент, – когда ему совсем не нужная эта встреча... Какая нелепость! Так некстати! Ему на нее наплевать... Он к ней равнодушен...
Кровь прилила к его щекам, пульс стал бешеным, голова закружилась. Он ощутил сильную тошноту и потерю чувства реальности...
Сергей не понимал, что он делает и почему. Он зачем-то догнал Люсю, резко повернул к себе и схватил за плечи. Она испуганно вскрикнула, удивилась, затем, узнав Сергея, взяла себя в руки и, презрительно фыркнув, спросила:

– Что вы позволяете себе, мужчина? Неужели так проголодались, что хватаете за плечи прохожих женщин? Можно привлечь вас, кстати, за хулиганство... Но мне сейчас некогда этим заниматься: меня муж ждет тут неподалеку. Не бывший, а настоящий муж. Настоящий, во всех отношениях.

Люся прекрасно выглядела и от нее исходил все тот же запах духов, который всегда сводил с ума Сергея. Она издевательски посмотрела на него и его букет и расхохоталась:
– А ты никак опять в женихах? И кто же эта несчастная?

Сергей потерял самообладание. Его душила ненависть. Он крепко схватил Люсю за плечи и прошипел ей в лицо:
– Дрянь! Мелкая аферистка и шлюшка. И ты еще смеешь мне дерзить?
– А ты изменился! – произнесла бывшая супруга с невольным уважением, ничуть не обидевшись на оскорбления, – Но я – не мелкая аферистка, а крупная, раз смогла тебя обмануть. Ведь ты – не мелкий, а крупный ... идиот. Не так ли?
Она попыталась продолжить свой путь. Но Сергей догнал ее и, опять схватив за плечи двумя руками, произнес:
– Да, я – крупный идиот, раз смог полюбить такую дрянь, как ты, да еще так сильно. Но это случилось. Ты же врешь, что ты замужем, ты же одна, я это чувствую. Я скучаю по тебе, хоть ты – и уникальная дрянь, слышишь? Я очень по тебе скучаю! Неожиданно для самого себя, он обнял ее и начал жадно целовать. Люся пыталась вырваться, но ей это не удавалось. Наконец она оттолкнула его и с невероятной брезгливостью вытираясь рукавом, произнесла:
– Ты мне противен! Неужели не понятно? Всегда был противен и всегда будешь!

Что было дальше, Сергей не помнил. Когда он пришел в себя, он был в наручниках в милиции, где ему сообщили, что он только что задушил молодую женщину.

Ниночка так и не дождалась прихода Сергея. Она вернулась домой совершенно спокойной, приняла несколько таблеток элениума, оставшихся в упаковке, и легла в постель. Сергей был тут, в сущности, ни при чем, просто жить дальше у нее не было сил: раз она совсем одна на Земле, не лучше ли уйти туда, где ее встретят родители... Мамочка уже хлопочет... Нина улыбалась, проваливаясь в вечный сон...

Глава 27.


        На одесском пляже в Аркадии было людно. Она решила окунуться и сразу вернуться в гостиницу. Жариться на солнце не хотелось, тем более, что вчера после пляжа ей пощипывала спина. Сегодня – последний день отпуска, хотя вряд ли эти две недели можно назвать полноценным отпуском. И все же она хорошо отдохнула.
Дочка ехать в Одессу ни за что не захотела. Еще бы! Она выбрала поездку с бабушкой и дедом в Болгарию и Румынию. Они были еще не старыми, свекр и свекровь, и их положение позволяло им вести тот образ жизни, который когда-то обеспечил им сын – талантливый ученый-микробиолог.
Этот микробиолог стал ее мужем на том этапе жизни, когда она уже перестала мечтать о создании семьи. Они познакомились совершенно случайно: принимали участие в одном мероприятии...
...В поселковом уральском доме культуры, куда их обоих занесла судьба, она выступала как аккомпаниатор, а он – как лектор. Под ее аккорды пела местная оперная дива. А его рассказ о мировых достижениях микробиологии был настолько увлекательным, что овации не смолкали очень долго.
После концерта устроители пригласили всех к столу. Так они и познакомились. Он был в командировке в Свердловске и заехал в поселок по просьбе друга выступить с лекцией в этом ДК. На следующий день он улетел к себе домой, в Москву. Но вскоре прилетел, чтобы забрать ее в жены и увести с собой.
Она же оказалась в поселке еще более необычным образом: в очередную минуту отчаяния ткнула пальцем в карту и попала в эту точку. А ей было уже все равно, куда ехать, лишь бы не оставаться дома. Так вот и приехала из Питера работать учителем пения в местную школу.
Его звали Алексеем. Он был намного старше ее, но ей казалось, что они ровесники, настолько она чувствовала себя внутренне постаревшей и измученной.
Роман развивался стремительно. Но это был его роман с ее покорным участием. Что-то важное все-таки умерло в ней тогда, давно, когда ей так и не удалось уйти из жизни. В ту минуту, когда она уже теряла последние связи с реальностью, никогда не приходившая к ней в квартиру соседка по лестничной клетке, стала стучать и звонить в дверь. Она сильно обожгла руку, вытаскивая пирог из духовки, и ей нужна была срочная помощь. Соседка орала от боли.
– Вызови мне Скорую! – кричала она страшным голосом. Но Нина не могла встать с постели. Она сползла с кровати, нащупала телефон на журнальном столике, уронила его, но смогла набрать номер Скорой помощи и, собрав последние силы, назвала свой адрес, после чего потеряла сознание. Трубка выпала из ее рук. Там что-то спрашивали, кричали, но Нина уже ничего не могла ответить.
Очнулась она в больнице. Скорая примчалась к ней довольно быстро. Выломали дверь и нашли ее на полу. Помогли и соседке.
... Став женой Алексея, она почувствовала, наконец, что такое быть нужной и любимой. Они жили то в Москве, то в Ленинграде, в зависимости от обстоятельств. Алексей буквально носил ее на руках, и она была благодарна ему за его любовь и заботу. Но ей хотелось любить самой! В ней всегда жила эта потребность и способность. И вот случилось так, что она перестала чувствовать... Что-то сломалось...
Вскоре родилась Настенька, и в удушливом семейном пространстве недоговорённости и компромисса появились волшебные звуки и запахи.
Алексей занимался онкологией. Он достиг многого в этой области, и его труды принесли ему почет, деньги и мировую славу. Однако ничто не смогло спасти его самого от страшного недуга. Он умер через пять лет после их свадьбы.
Его родители, с трудом придя в себя от горя, лечились Настей, внучкой, и Нина поддерживала их, как могла.
Настя была и ее антидепрессантом, тем более, чем депрессии мучили ее уже давно. И вот она, наконец, побывала на море одна, без всяких забот и хлопот. Такого давно не случалось.
        ... Нина медленно шла вдоль берега... Шляпа с широкими полями препятствовала фамильярному солнцу и южным навязчивым ухажерам, бесцеремонно заглядывавшим в лицо всем привлекательным женщинам.
Он шел точно также, как и она, ступая босиком по морскому песку, но в другом направлении. Они поравнялись и хотели пойти в разные стороны. Но он узнал ее и окликнул: она мало изменилась, хоть и считала иначе.
Нина внимательно посмотрела на мужчину, назвавшего его по имени, но он был ей незнаком. Она виновато и растерянно посмотрела на него с грустной и доброй улыбкой, пытаясь понять, откуда он знает ее имя. И тут что-то неуловимое в его облике воскресило прошлое и исказило ее лицо ужасом:
– Вы?! – задрожав всем телом, произнесла она и тут же спросила, забыв про такт, – Что с вами случилось? Вы так изменились!
Он явно обрадовался встрече и шагнул к ней, но она отпрянула от него, словно он был дьяволом, и бросилась бежать.
Он не стал ее догонять. Но крикнул вслед:
– Нина, я был тогда у метро, я принес Вам цветы. Я не знал, что произойдет в следующий миг.
Он сел на пляжный песок и опустил голову на колени. Это был его первый отпуск после того, как он вернулся из тюрьмы.
Она обернулась, увидела его позу, возвратилась и ... села рядом.
Она ни о чем не спрашивала, а он не мог и не хотел говорить. Так, молча, они просидели несколько минут.
И вдруг, неожиданно для себя самой, Нина обняла его за плечи и слегка потянула к себе. Его голова упала на ее колени, и она стала гладить эту голову, словно это был ее ребенок. Она приговаривала какие-то слова утешения и дрожала всем телом, остро ощутив его боль и рану, хотя понятия не имела о случившемся с ним. Она точно знала, что необходима ему, как и он ей. Это было необъяснимо с точки зрения былых обид и прошлых событий. Но накрывшая их лавина взаимного притяжения и родства была так сильна и непреодолима, что все остальное стало попросту нелепым.
        Когда он, наконец, отстранился, пытаясь спрятать от нее свое влажное от слез лицо, она испытала непреодолимый стыд за свой порыв нежности и встала на ноги, чтобы спастись бегством. Но он оказался ловчее, поднялся и прижал ее к себе.
        Они не знали, как долго простояли, не отрываясь друг от друга.
Остановилось время и опьянела реальность. Никто из них не заметил, как морская волна навсегда унесла в бесконечное плаванье ее шляпу и его очки... Они не чувствовали любопытных взглядов прохожих... И даже закат солнца казался лишь банальной декорацией их только что родившегося счастья.